Год некроманта — Глава 9

Щит Атейне. Час второй и далее

- Зачем?
Как же хорошо, что он не кричит. Теперь и поговорить можно. Даже нужно.
- Что именно?
- Зачем именно этот мальчик? Неужели…
Я открываю глаза, разлепляя мокрые ресницы. Смотрю на собеседника.
- Ты ведь понял, что я собираюсь делать, монах. Ты не тупой паладин и не маленький влюбленный убийца. Даже пытался предупредить. Неужели ты не понимаешь? Симметрия. Светлое сердце, обратившееся к тьме, темное - призвавшее свет. В этом и есть справедливость.
- Я… понял, - откашливается он, потом упорно продолжает. - Но почему именно Ронан? Он…любил тебя. По-своему, конечно, - быстро поправляется испуганный своей нечестивой мыслью Санс. - Но ведь любил. Неужели ты не нашел кого-то другого? Менее полезного для тебя, хотя бы.
Вот за последнюю реплику он мне начинает нравиться. Люблю умных, с ними проще.
Прежде чем ответить, собираюсь с мыслями. Кажется, с зельем я действительно перестарался.
- Да, Рыжик был полезен. И очень мил, по-своему, как ты верно заметил. Разумеется, я мог найти кого-то другого. Но что бы я тогда делал с мальчиком?
- Не понимаю, - отзывается священник.
- Я ведь рассказывал его историю. Тот надзиратель не был единственным, всего лишь первым. В его смерти Рыжика как раз никто не обвинил - у мальчика хватило хитрости представить все случайностью. А вот потом… Сам подумай, об одержимости злым духом зря не говорят даже ваши собратья. И никто не стал бы вызывать псов инквизиции ради потехи. Рыжик действительно не переносил чужих прикосновений. Мальчишки, которые его толкали, новый надзиратель, кухарка, мимоходом потрепавшая мальчика по голове…
- Господи… - сдавленно отзывается Санс.
- Да, ты понял. У меня ушел почти год, чтобы Рыжик перестал ненавидеть одно-единственное существо: меня самого. Знаешь, бывают такие уязвимые души, с которых не стереть то, что однажды впечаталось. Он очень старался, ради меня, но из Рыжика никогда не вышло бы мага. Идеальный помощник - да. Но мне не нужны исполнительные куклы. А человеком ему было уже не стать. Из Рыжика даже палача не вышло бы: он слишком увлекался процессом. И просто выгнать его было нельзя. Все равно, что чуму выпустить на волю. Все, что я мог сделать для Рыжика - убить его без боли и страха, уж это он заслужил.
- Господи, - шепчет Санс, - прими души рабов твоих Дорина и Ронана…
Не выдержав, я фыркаю.
- Прости, - сразу же извиняюсь, - не хотел оскорбить твои чувства, но это твой товарищ обещал за тебя молиться. Не забавно ли? Впрочем, вижу, для тебя не забавно.
- Я не вижу ничего смешного в человеческой смерти.
- Не смешного, монах. Забавного. Вы, люди, вечно путаете эти понятия... Неважно. Если бы не я, Рыжик мог умереть два года назад и гораздо более неприятной смертью. Поверь, я был с ним куда добрее, чем со многими до него.
Священник облизывает пересохшие губы, пытается сглотнуть.
- Он не виноват... Не виноват, что родился таким. И что с ним сделали...это.
- А разве я его в чем-то винил? Это пустой разговор, друг мой.
- Не пустой, - решительно возражает священник. - Ты разыгрываешь людей, как карты. Но этот юноша любил тебя. Как ты не понимаешь, что нет ничего важнее любви? Если он мог любить...
- Такого, как я? - подсказываю запнувшемуся книжнику. - Не бойся, продолжай.
- Да! Такого, как ты. Значит, его душа была не безнадежна. Да и не бывает безнадежных душ... Он мог вернуться из тьмы!
- Разумеется, мог, - негромко соглашаюсь я, щурясь от болезненных ударов крови в висках. - Иначе какой смысл был в его использовании для щита? Не бывает безнадежных душ? Возможно, ты и прав. Но стоит ли живописцу терять время, рисуя шедевр на песке?
- Мы не поймем друг друга... И прости, но мне... жаль тебя.
- Разве ты больше не считаешь меня нелюдем? - улыбаюсь я.
- Разве нельзя пожалеть и нелюдя? - отвечает он вопросом на вопрос. Забавный человечек. Даже жаль, что время уходит столь быстро.
- Тебе бы следовало пожалеть себя, книжник, - мягко напоминаю я.
- Да, наверно. Что ты сделаешь со мной? - обреченно спрашивает Санс.
Он устал. Устал бояться, думать - да просто устал. Даже не вздрагивает, когда я подхожу и расстегиваю ремни. Тяжело опирается мне на плечо, ковыляет к креслу, послушно опускается в него. Только в глазах - настороженное удивление.
- А вот это зависит от тебя, - сообщаю я, присаживаясь напротив, на край стола, и загораживая от него спиной песочные часы. - Сам-то как думаешь?
Книжник измученно пожимает плечами.
- Убьешь…
- Разумеется. Вопрос в том, как и зачем. Смерть - еще не самое страшное, что может случиться с человеком. Но я ведь обещал отправить тебя к епископу. Разве ты не видишь противоречия?
Мне действительно интересно, как он ответит. От этого зависит дальнейший разговор. Помолчав, Санс неожиданно твердо смотрит мне в глаза.
- Я не знаю. Ты не можешь солгать напрямую, но твой народ умеет скрывать правду. Дорин поверил тебе - и вот что с ним стало. Даже этот несчастный мальчик - ты и ему не сказал ни слова лжи. Как могу поверить я? Я не настолько умен, чтобы тягаться с фейри в коварстве.
- Ты же сам сказал, что я полукровка, - усмехаюсь в ответ.
- Нельзя быть наполовину честным или наполовину добрым.
- Интересное мнение. В другой раз я бы с тобой поспорил, священник.
- А сейчас у тебя нет времени, правда? И что тебе от меня нужно, колдун? Ты плетешь силки из слов, вместо того, чтобы просто взять желаемое. Значит, тебе нужно что-то, что я могу и не дать?
От неожиданности я просто смотрю на него, а потом смеюсь. Голова тут же откликается тупой предупреждающей болью, но это неважно. До чего же хорош!
- Знаешь, священник, - отсмеявшись, говорю я. - Жаль, что мы не встретились лет тридцать назад. Из тебя вышел бы толк. Ты достаточно умен, чтобы видеть правду, и достаточно храбр, чтобы не врать себе самому. Неплохие качества для чародея.
- Я дитя Господа, и не пожелал бы себе другой судьбы, - с достоинством возражает Санс.
- Для этого нужно знать, от чего отказываешься. Ты прав, я хочу того, что ты можешь дать только по доброй воле. Третий компонент. Твоя душа. Или, если угодно, твой разум, книжник Санс. Сущность, в общем.
- Объясни, - тихо говорит Санс.
Боги, в которых я не верю, он действительно хорош! Неужели то, что надо? Спокойнее, Керен. Ты пытался сделать Щит Атейне семь лет подряд, попробуешь и в восьмой - не страшно, если не выйдет, но все должно быть верно.
- Ты ведь знаешь, что Атейне - богиня справедливости? Милосердие и месть, сложенные вместе, не равны этому качеству. Поэтому тьма и свет, даже смешавшись, не годятся для основы амулета без последнего компонента. Справедливость и разум, Санс. Вот почему я купил у торговцев людьми книжника. Ты умеешь думать, ты можешь отличить хорошее от плохого в меру своего разумения. Щит Атейне бережет хозяина от всего на свете, но лишь до тех пор, пока хозяин этого достоин. Безопасность, неуязвимость, продление жизни… О да! Но почему же обладатели щита не дожили до наших дней? Ни один! Я могу сделать щит, используя сердца этих двоих, и он будет работать. Не идеально, разумеется, но будет. И тогда хозяин щита постепенно превратится в чудовище, пользуясь своей безнаказанностью. Потому в истинный щит встраивают ограничитель: разум и душу человека, согласного стать гарантом справедливости.
Тишина, как приятно. Только падают, едва слышно, песчинки. Я всегда выставляю время с запасом, в расчете на всякое…непредвиденное. Санс молчит - и я его не тороплю. А он смотрит на пол, где в отблесках очага переливаются разметавшиеся рыжие пряди. Рыжик будто спит, а чуть поодаль темной грудой скорчилось тело паладина Дорина.
- Епископ в самом деле знал… про это? - наконец спрашивает он.
- Нет.
Слово падает в тишину коротко и резко - сказанного уже не отменить. Но отменять теперь и не нужно, это Дорина я ловил на желании изобличить епископа-святотатца. Пес, что с него взять, кинулся за приманкой…
- Если честно, мы не обсуждали вопрос выбора ингредиентов. Епископ заплатил за камни, травы, алхимические вещества… Уже семь лет платит, следует отдать должное его терпению.
- Семь лет? - ахает Санс, осознав. - Ты семь лет губишь людей ради… ради этого?
- Я гублю, как ты изволишь выражаться, людей гораздо дольше. Свет, тьма… Все это ваши, человеческие игрушки, - негромко говорю я. - Меня интересует знание. Только оно не зависит от точки зрения, религии, кошелька и прочего. Да, епископ щедро платит. Но дело не в деньгах, Санс. Я хочу понять, как устроена вселенная: от мельчайшей пылинки до солнца. И щит Атейне - еще один шаг к этому. Он сплетается из таких сил, о которых ты представления не имеешь, дитя своего господа. Будь у меня брат-близнец, равный мне во всем, мы с ним бросили бы жребий, кто станет хранителем для другого, чтобы вечно познавать истину, но я один. И не отдам свою жизнь в зависимость ни от чьей воли и понимания справедливости. Епископ хочет жить вечно. Но он не знает, что это такое. И не знает, что щит, единожды надев, невозможно снять.
- Зачем? - шепчет книжник, пряча лицо в ладони. - Боже, зачем ему вечность, это же так страшно.
- Ты можешь помочь, - тихо подсказываю я. - Санс, твоя душа не растворится в щите, как души Дорина и Рыжика. Ты будешь все помнить, все осознавать. Хранитель подобен всаднику, управляющему лошадью. И если ты поймешь, что жизнь стала твоему господину в тягость - ты один вправе закончить ее…
- Семь лет, - твердо говорит Санс. - Ты не смог этого сделать семь лет. Неужели никто не согласился?
Морщусь. Неприятно признавать свои промахи, но сейчас малейшая фальшь погубит все разом. Книжник - натянутая струна, не позволяющая ни одной неверной ноты.
- Я не всегда доходил до последнего этапа. Всего три раза. Дважды будущие хранители отказывались, предпочитая смерть.
- А еще один?
- Сошел с ума и покончил с собой.
- Я его понимаю, - отзывается Санс. - Что ты будешь делать, если я не соглашусь? Не со мной, а вообще?
- Пробовать снова, - улыбаюсь я. - У полукровок много времени.
- Снова и снова убивать… Играть душами…
- В мире полно людей. Куда больше, чем необходимо, на мой взгляд. И большинство из них всю жизнь колеблется между добром и злом. Самое сложное: найти пару, изначально принадлежащую к какой-то одной стороне. И третьего, разумеется.
- Ты страшное существо, - безнадежно отзывается книжник потухшим голосом. - Если откажусь, то все эти смерти будут на моей совести. Все, кого ты еще убьешь ради…
- Ради знания.
- Нет! Ради страха и тщеславия прелата Абердина!
Я снова улыбаюсь, глядя на маленького толстенького человечка, взъерошенного, как воробей. Книжник даже привстает в кресле от возмущения, забыв про страх.
- Разве ты не думаешь, что епископ хочет этого ради блага вашей церкви? Чтобы стать ее светочем, например? Бессменным… Что он хочет бессмертия, чтобы сотворить как можно больше добра?
- Чтобы творить добро, достаточно просто творить его. Одну жизнь, сколько бы ее ни было отпущено, - твердо говорит Санс. - А остальное - в руке Господа.
- Я ведь говорил, что ты хороший человек, книжник Санс, - мягко отвечаю я. - Знаешь, пожалуй, я тебя не убью, что бы ты ни решил. Откажешься - все равно отпущу. Для меня ты безопасен, а мужество и ум заслуживают уважения. Так что выбирай без страха и оглядывайся только на свою совесть.
По сморщенным щекам священника текут крупные слезы. Он беззвучно кривит рот, глядя мимо меня. С тихим шелестом, неслышным никому из людей, падает последняя песчинка, и становится совершенно тихо, только огонь гудит в очаге, да чуть слышно потрескивают угольки в жаровне. Кстати, завтра мне самому придется разжигать камин в спальне. И надо дать всем знать, что я ищу нового ученика. Опять. За все годы - один-единственный не обманул моих ожиданий, а ведь сколько их было…
- Как? Как я могу отказаться теперь? - сквозь слезы бормочет Санс. - Разве не нарочно ты это сказал? Как я смогу уйти к солнцу, небу, людям? Что я отвечу Господу, когда он спросит, сколько душ погубила моя трусость? Дорин был настоящим божьим воином, он бы не согласился из страха. Даже этот мальчик верил тому, кого любил, прости, Господь, его бедную заблудившуюся душу. А я боюсь. Я так боюсь выбрать неправильно! Но если скажу нет, ты будешь убивать снова и снова. Пусть… пусть уж это закончится на мне… Даже если моя душа будет проклята…
Я молчу. Глупый умник. Он считает это трусостью - пускай считает. Но я бы на месте его господа сейчас непременно сотворил какое-нибудь чудо, хотя бы в знак уважения. И это еще раз подтверждает мою глубокую убежденность, что боги недостойны веры в них.
- Я согласен, - поворачивается ко мне всем телом Санс. - Согласен…
Поднимаюсь молча. О чем говорить - теперь? Прихватив инструменты, я склоняюсь над паладином, перевернув его на спину. Разрез. Щипцы аккуратно перекусывают ребра. Ножом перехватываю жгут аорты... Тугой кровавый комок мягко колышется в ладонях, на столе из-под него черной лужицей растекается кровь. На Рыжике приходится расстегнуть рубашку, кости грудной клетки поддаются щипцам легко: куда ему до мощного паладина. Закончив, я отношу второе сердце на стол, укладываю его симметрично первому по другую сторону кристалла и вытираю руки влажным полотенцем.
Санс обреченно смотрит на меня из кресла. Боится. Он из тех, кто всегда боится и всегда преодолевает это. Но его страх мне сейчас не нужен, хранитель должен действовать в здравом уме и без малейшего принуждения.
- Ты ведь помнишь, что тебя никто не заставляет? - ласково говорю я.
Он нервно кивает, косясь на нож, так и оставшийся у тела Рыжика.
- Я согласен. Только… можно помолиться?
И правда, как это я забыл, с кем имею дело?
- Недолго. Если время уйдет - все зря.
Он снова кивает, плотно зажмуривает глаза и быстро-быстро шепчет неразборчивую тираду. Замирает, склонив голову чуть набок, открывает глаза и… улыбается мне. Робко, но облегченно, словно ему и впрямь ответили. По моему кивку уже спокойно подходит к столу, где я зажигаю высокие свечи. Кристалл переливается, разбрасывая вокруг радужные блики, это было бы красиво, если бы не напоминало ту радугу, что плывет перед глазами предвестником гемикрании. Санс растерянно топчется у стола, пока я поправляю сдвинувшийся на волосок с предназначенного места камень. Линии вычерченной фигуры безупречны, свечи горят именно так, как надо, распространяя тонкий запах ладана и сандала - одного этого хватило бы для головной боли. Идеальная картина.
- Дорин, от света идущий к тьме, Ронан, от тьмы идущий к свету, силой ваших душ я призываю равновесие. Санс, по доброй воле избравший справедливость, принимаешь ли ты свою судьбу?
- Да… - тихо, но четко отзывается священник, вытирая влажные от пота руки о рясу.
Все так давно отработано, что теперь не занимает больше нескольких мгновений. Недели подготовки, разумеется, не в счет. Чем старше ритуал, тем меньше в нем показухи. Свечи вспыхивают, как от порыва ветра, озаряя все вокруг, два мокрых черных комка на глазах съеживаются, словно впитываясь в кристалл, и тот превращается в бурлящее нечто, хлещет вокруг потоками сырой силы. Дикая мощь так велика, что даже я отшатываюсь, а Санс стонет, качаясь. Схватив его запястья, я заставляю священника сделать шаг вперед и укладываю ладонями на камень. Крик буравом ввинчивается в мозг, заливая все вокруг кроваво-красным. Кристалл горит, как кусочек солнца, потом медленно тухнет, превращаясь обратно в кусок обычного серовато-прозрачного хрусталя. Перчатки. Оправа. Рядом оседает на пол тело Санса, кажется, у него выжжены глазницы и руки почернели - потом посмотрю, интересно же. Я не ювелир, но столько лет обустраивая лабораторию, чему только не научишься, а инструменты припас давно. Щипцы, чтобы вставить хрусталь в золотой ободок. Другие - зажать на нем зубчики оправы. Холодный с виду камень жжет даже сквозь дубленую кожу перчаток, значит - все правильно. А ведь говорили, что полукровка на это не способен. Надменно кривили бровь, сжимали губы. Этот - и высшая магия?
Кажется, я пьян. От усталости, напряжения, загнанной внутрь боли, спорыньи… Неважно уже. Ничего, сейчас упакую - и спать. Три трупа, загаженная лаборатория… Вот когда пожалеешь, что нет ни малейших способностей к некромантии. У Греля бы они и лабораторию сами вылизали, и на ледник убрались. Точно, пьян. Завернув кристалл в несколько слоев бычьей кожи и уложив в шкатулку, я только и могу доползти до спальни, держась за стену. Все равно никто не видит. А жаль. Хотелось бы. Не слабость показать, разумеется. Щит. Щит Атейне. Первый за пять веков, сотворенный полукровкой, человеческим ублюдком. Безупречный Щит, идеальный. Но не родичам же его показывать, хотя было бы забавно. Вот разве что Грель мог бы оценить, единственный из всех моих учеников. Во всех смыслах единственный, включая самый главный смысл. Грель - ис-клю-че-ние. Уже потому, что жив. Что-то я его сегодня часто вспоминаю - к чему бы это? Потом подумаю. Когда приду в себя. Стены спальни качаются, плывут. Я выложился. Рыжика жаль. Сейчас бы плечи растереть и молока горячего. Это у него замечательно получалось, надо признать. Но в ученики мальчик не годился. И я это знал, хоть и пытался делать вид перед самим собой, что раздумываю. Знал - потому и не заказал троих. Порченный эк-зем-пляр… Щенок влю-блен-ный… Вот Грелю я бы сейчас ни за что не доверил растирать мне плечи. Не говоря уж о молоке… Зато Щит Атейне он бы оценил, да… Вещи грудой летят за порог спальни. Кровь, пот, ладан, зелья… Только спальню провонять ими не хватало. Ванну бы. Не смогу. Не выдержу. Значит, ложиться поверх покрывала. И засов на дверь. У меня трупы не ходят, но так… спокойнее…

Опубликовано: 15.10.2015

Автор: Rendre_Twil

ЗАЖГИ ЗВЕЗДУ!

Зажги звезду 14 звёзд
Загрузка...

 

« предыдущаяследующая »


На плюшки музам и на хостинг сайту:
(указывайте свой емайл!)


Яндекс.Деньгами
Банковской картой

Не будь жабой! Покорми музу автора комментарием!

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Чтобы вставить цитату с этой страницы,
выделите её и нажмите на эту строку.

*

Ура! Музу автора уже начали кормить!

  1. Столкновение старой и новой эпохи, темных и светлых богов…. хотя ведь это тоже относительно. Еще в довольно нежном возрасте я прочла Тиль Уленшпигеля и с тех пор мое отношение к церкви очень двояко. Так что это очень интересная для меня тема, а если прибавить мифологию языческих богов, то получается изысканное лакомство. Ну и конечно интрига, как без нее. Спасибо, замечательно.

    1