Чужестранка — 8

Мне снилось вечернее небо и крупные звезды на нем,
И бледно-зеленые ивы над бледно-лазурным прудом,
И весь утонувший в сирени твой домик, и ты у окна,
Вся в белом, с поникшей головкой, прекрасна, грустна и бледна…
Ты плакала… Светлые слезы катились из светлых очей,
И плакали гордые розы, и плакал в кустах соловей.
И с каждою новой слезою внизу, в ароматном саду,
Мерцая, светляк загорался, и небо роняло звезду.
Семен Надсон

Помните?
Вы говорили: «Джек Лондон, деньги, любовь, страсть», –
а я одно видел: вы – Джоконда, которую надо украсть!..
Владимир Маяковский

– Я УЖЕ СТАРАЯ ДЛЯ ТЕБЯ, Джейми? Ты не хочешь меня больше?
В ее сиплом голосе было столько горечи и усталой безнадежности, что он содрогнулся потерянно. И чуть не ринулся сходу успокаивать ее, уверяя, что, конечно же, нет, она никогда не будет для него старой, и, конечно, он ее очень любит. По-прежнему... как и сорок лет назад, когда только увидел ее глаза, с тревогой смотревшие на него, в тот самый, памятный момент вправления его зверски вывернутого сустава... Но почему-то вдруг подумалось, что любые слова сейчас могут стать для нее пустым звуком и еще больше закроют ее сердце в этот горестный миг.
Иисус, он слишком хорошо знал, как это бывает в минуты крайнего отчаяния – разговоры окружающих превращаются в бессмысленное сотрясение воздуха, разумеется, призванное лишь к тому, чтобы дать необходимое тебе утешение. Он помнил, как это фальшивое участие невыносимо раздражает…
Протяжно выдохнув, он грузно опустился на кровать и смотрел на нее снизу вверх, с молчаливой тоской, словно не надеющийся на прощение беспутный пес, поймав себя на мысли, что, как всегда, бессознательно любуется ее естественной теплой грацией, хотя, конечно, теперь, чего греха таить, несколько скованной из-за возраста. Но, опять же, задавшись вдруг данным вопросом, он с удивлением осознал, что это совсем не имеет никакого значения для него. Никакого. Его совершенно не заботил ее возраст. Вернее, он его вовсе не замечал.
Она стояла у открытого в ночь окна, развернувшись к нему вполоборота, такая... невероятно родная, бесконечно желанная и... трогательная в своей неизбывной печали. Озерца слез набухали в ее, конечно, уже не таких ярких, как раньше – а сейчас и подавно потухших – глазах и, вытекая, мягко струились по щекам, прочерчивая извилистые дорожки в тонких морщинках. А поседевшие пряди развевал легкий ветерок... И губы... они все равно были упрямо сжаты. Как, впрочем, и всегда в минуты отчаяния…
Он прикрыл глаза и потянул носом воздух, чтобы справиться с легким жжением в груди от пронзительной нежности, захлестнувшей его. Он пока не знал, что бы ему такого сказать, чтобы она поверила, и томился от этого муторно, до головокружения.
Он мог только догадываться, что она испытывает, потому что, вероятно, сам иногда чувствовал то же самое. Мимолетно – или не слишком – в какой-то момент проскальзывало осознание своей неминуемо подступающей беспомощности и ненужности, которое, накатываясь все чаще, с каждым годом усугублялось. Особенно, когда он подмечал какие-то новые и, скорее всего, теперь уже необратимые сбои в своем теле. Но страха пока не было. Осознание, что у него была она, его Клэр, спасало от отчаяния, и он, стряхнув это отвратное, обессиливающее наваждение, уверенно шагал дальше, стараясь не обращать внимания на призрак надвигающейся старости.
Может быть, даже, ей в этом отношении приходится гораздо хуже, чем ему. Он никогда не обращал внимания на свой внешний вид: красота лица и тела играла не слишком важную роль в его жизни, хотя он сознавал, что всегда смотрелся неплохо... Положим, лучше многих вокруг, что придавало ему дополнительное приятное ощущение уверенности. И, даже сейчас, благодаря неусыпным заботам Клэр о здоровом питании всех в Ридже, достаточном отдыхе и гигиене, он выглядел весьма недурственно, хмм... да что и говорить, гораздо прекраснее, чем многие в его возрасте.
Но его это волновало постольку поскольку – гораздо важнее было внутреннее самочувствие. А оно у него, если сравнивать, опять же, было совсем неплохое. Да. Благодаря всепроникающему и ненавязчивому присутствию жены и ее поддержке. А так же непрестанному воодушевлению ее личным примером.
Он усмехнулся, вспомнив, как часто, по возвращению домой после целого дня тяжелых полевых работ, первым искушением его было мертвецки упасть на постель – пусть все катится прахом! – и уснуть. Но, взглянув на изящно-строгую, благоухающую чистотой свою восхитительную леди – хозяйку Фрейзер-Риджа, ощутив душистый аромат ее волос, когда она, радостно встречая его по вечерам, обнимала, с мягкой теплотой прильнув к груди, он скрепя сердцем – да и, вообще-то, натруженными суставами тоже! – упорно тащился в моечную комнату, надраиваясь до полного размягчения в горячей воде своих утомленных членов, скованных трудами праведными. И, в результате, получал от затейливой жены отличный умиротворяющий массаж с различными притираниями и маслами, который надолго оживлял его тело и, на удивление, приводил в порядок мысли. И, хвала безгрешному Иисусу, часто массажем дело не заканчивалось... Надо же, он даже и знать не знал, что такие простые процедуры могут быть настолько полезны. Поэтому он с великой благодарностью к Богу и, конечно, к заботам жены, осознавал всю важность и необходимость такой рачительной поддержки.
Но, в таком случае, каково сейчас Клэр? Он задохнулся сокрушенно: «Бедная моя девочка…» Она всегда была красавицей и много усилий прилагала к тому, чтобы выглядеть. Она умудрялась казаться безупречной в любой обстановке, даже в полевых условиях, без горячей воды и мыла. Что уж говорить о доме, где в своей лаборатории она развела целую индустрию по производству кремов, мазей, шампуней и притираний для различных целебных нужд. Кстати, сейчас, когда бесконечная война завершилась, и леди снова заинтересовались не только тем, где раздобыть еду и тепло, но и своим внешним видом, ее необычная продукция, которую, честно говоря, он поначалу недооценивал, считая очередной странной фантазией, стала пользоваться большим спросом в аптеках и лавках Уилмингтона, принося хорошую прибавку в семейный бюджет.
Она, особенно последнее время, так отчаянно заботилась о своем лице и теле, он видел это... И, несомненно, довольно успешно. В свои шестьдесят хмм... с хвостиком она еще даст фору какой-нибудь сорокалетней даме, не слишком озабоченной своим внешним видом. Это если посмотреть на его жену посторонним взглядом малознакомого человека. Но, даже, если бы она так не утруждала себя, близкие, особенно он сам, видели и ощущали совсем другую Клэр. Неподвластную никакому времени. Она была истинной королевой, хозяйкой в самом всеобъемлющем смысле этого слова. Вот это и являлось самым главным в ее непостижимой натуре.
Начать с того, что жена его обладала невероятной магией присутствия, когда достаточно лишь того, чтобы она просто была. И все оживало вокруг, наполняясь каким-то особым, неисчерпаемым смыслом. Это как иметь маленькое личное солнце, которое светит только тебе одному, вливая в сердце огромную силу. Он замечал, тем не менее, что, благодаря неумолимому времени, внешняя красота ее претерпевает заметную метаморфозу – он с некоторым восхищенным интересом наблюдал сей неуклонный процесс. На удивление, она вовсе не угасает, нет, но становится совершенно другой – насыщенной и лучистой. Будто поток энергии течет изнутри, переполняя, льется через край, и, растворяясь вокруг, волшебным шлейфом окутывает ее тело, преображая ее суть в нечто невероятно притягательное, мягко сияющее магическим светом и, кстати, всех, кто рядом с ней, тоже. Всё, до чего она касалась, неуловимым образом становилось значимым и изысканным. Это оттого, полагал он, что внутреннее очарование ее с каждым годом расцветает ярче и отчетливее, и это потрясающе влияет на ее внешность тоже. Он восхищался этим каждую секунду их жизни вместе и не мог до конца понять, за что ему так невероятно повезло – стать обладателем такого несказанного сокровища, жить рядом и дышать с ней одним воздухом. От этой мысли мурашки всегда бежали по его загривку вниз, к копчику, а потом обратно. И по телу разливалось вибрирующее тепло.
Конечно же, он осознавал, что в его восхищении она черпает поддержку своему ощущению привлекательности. А как же иначе? И он, как мог, старался... Совершенно искренне. Хотя, выразить, что он чувствовал на самом деле, он был не в состоянии. Ведь он был фермером и воином, а не поэтом.
А сегодня... он так подвел ее, сам того не желая. Оставил ее одну со своими призраками и страхами. Подло ударил в самое уязвимое место... Когда-то она сказала ему: «Ты можешь разорвать меня на кусочки, Джейми Фрейзер, даже не прикоснувшись ко мне». Что он и сделал сегодня. Отлично! Просто молодец!..
Как же так случилось? Как он допустил, чтобы дошло да такого? Марина – стерва, конечно, но и он хорош – уши развесил. Трижды болван! Нужно было сразу гнать чертовку в три шеи. Он потер переносицу. Новая волна раскаяния, от осознания глубины содеянного, захлестнула его и больно резанула ножом под ребра. Он – предатель? Нет же, Клер!.. Я не хотел... правда.
Она, отвернувшись, теперь рассеяно смотрела в звездную бездну горной ночи, наполненную благоуханиями весеннего леса, совсем, похоже, не замечая их прелести. Ее опустившиеся плечи, закутанные в шаль, вяло вздрагивали: он чувствовал, как она сдерживает рыдания.
Иисус... Что теперь? Он должен ей все объяснить, чего бы ему это не стоило. Он должен доказать ей. Как? Он чувствовал себя невероятно беспомощным.
Поднявшись, он приблизился к ней и мягко, поверх шали, закутал ее в свои объятья, зарывшись подбородком в разметанные ветром шелковистые волосы. Они, как всегда, тонко и терпко пахли невероятными запахами, от которых дурманился мозг, а в груди томительно сжималось. Почувствовав макушкой его горячее дыхание, она дернулась в негодовании, пытаясь вырваться. Но он держал ее крепко, деликатным захватом непоколебимого удава, не давая ей ни единого шанса. Потом начал тихонько покачивать ее из стороны в сторону, убаюкивая в своих объятьях и с горячим придыханием шепча на ухо всякие милые, но довольно скабрезные глупости про прелестных старушек, у которых все на месте, не хуже, чем у молодых. Она чувствовала, как при этом он улыбается, и ее, на удивление, вдруг отпустило.
– Клэр, поверь мне, ты – самая прекрасная и единственная... была, есть и всегда будешь... старушка моя. И, поверь, ты всегда будешь для меня самая любимая... Разве остальное важно? М-ммм... – проворковал он ей теплóм в густоту волос, и в его голосе можно было уловить легкие вибрации зарождающегося желания. Она снова рванулась, прикрывая ухо плечом от его щекотливого дыхания.
– Мпфммм... Вот врун… – хрипло проскрипев, она густо шмыгнула раскисшим от слез носом.
– Ну что ты... Разве когда-нибудь я врал тебе, mo nighean [девочка моя]?
– Знаешь, мерзавец, «девочка» звучит как-то получше, чем «старушка».
– Ну... ты же знаешь, ты всегда будешь «nighean» для меня, не сомневайся. А еще... «милая», «Саксоночка», «mo duinne», – нежно и чувственно произнес он. – Нет, сейчас лучше сказать «mо airgeadach». Моя серебряная. У тебя волосы серебристо-золотые в лунном свете, и кожа сияет, как белый бархат. «Calman geal». Белая голубка. Ты помнишь?
Да, она помнила... Он говорил ей это в ночь перед тем, как уехать в изгнание вместе с Дугалом, и тогда они чуть не расстались навеки, потому что, обвиненная по своей неосторожности в колдовстве, она чуть не взошла на костер.
Да, теперь она действительно была почти совсем белая, и это было не из-за лунного света...
Клэр чувствовала, как его сердце гулко стучит в ее спину где-то над левой лопаткой. Потом он вдруг сглотнул – она услышала характерный мягкий звук булькнувшего горла – и повлек ее от окна в сторону туалетного столика...

***

Сливы весенний цвет
Дарит свой аромат человеку,
Тому, кто ветку сломал.
Фукуда Тиё-ни

– ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, КЛЭР, ДУША моя целиком и полностью принадлежит тебе... Но мое тело... – я почувствовала в его голосе нотки раскаяния и какого-то обволакивающего меня искушения, – видишь ли, оно иногда дурит. Да. Так это называется. Может быть, ты знаешь, что с этим делать, милая?
Не отпуская моих плеч, он подвел меня к столику, на котором красовалась довольно внушительная охапка крапивы. Я застыла в искреннем недоумении, пока что, озабоченная только своими обидами, не в силах уловить ход его мысли.
– Что это? Зачем? Ты собрался варить суп, Джейми или… хочешь, чтобы я это сделала?
Он хмыкнул.
– Не сегодня, девочка. Хотя сравнение мне нравится. Да, собираюсь кое-что заварить... И, да, хочу, чтобы ты в этом поучаствовала, если ты не против.
– Но тогда... ведь это не то, что я сейчас подумала?.. – я подозрительно сощурилась, слишком живы были воспоминания о вчерашнем, таком чудовищном дне.
– Ну... смотря что ты подумала, Клэр, – я снова ощутила легкую вибрацию его тела, когда он усмехнулся.
– Это ведь не для… меня? – я сглотнула в испуге и лихорадочно рванулась.
С него станется, и логика его рассуждений в этом отношении, а так же его намерения, часто не совпадали с моими.
– Джейми?!
– Для тебя, Клэр, – он удержал меня, стиснув сильнее, – вернее, конечно, не для твоей прелестной попки. Не надо так пугаться, милая, – он хохотнул, зараза, и зашептал в самое ухо с отчетливым придыханием, – как раз предполагалось совсем наоборот... Кажется, наш мелкий паразит вчера хорошо усвоил урок с помощью этой штуки.
Он провел рукой по моим волосам, мягко целуя в мокрый висок.
– Хмм… ты уверен? – я улыбнулась сквозь слезы. – Не заметила, чтобы Джему это особо понравилось.
– Да, выглядит очень опасно, – согласился он. – И, черт, довольно-таки болезненная штука... Пока рвал, пару раз ощутил, каково это… жжет, просто, хоть глаз вырви! – Он нервно потер тыльную сторону ладони о штаны. – Чуть было не передумал. Но, знаешь, иногда наказывать себя по-честному и пытаться этим загладить грехи – это хорошая идея показать Всевышнему, что мы сожалеем, что действовали против Него.
– Ох, ты ж... Прямо так буквально? – недоверчиво фыркнула я.
– Ну... Всевышнему и одной... – он стал вдруг серьезен настолько, что его, и так не слишком бодрый голос сдавленно захрипел, – слишком любимой женщине. Иисус, надеюсь, после этого она поймет глубину моего раскаяния и примет извинения.
– Пф-фф... Кто-то когда-то рассказывал мне, – сарказм лился рекой из моих уст, – что крестьяне секли своих неверных жен крапивой…
– Да, помню... – он ухмыльнулся, снова согрев мое ухо своим дыханием. – Правда история умалчивает о неверных мужчинах. Что делать в таких вопиющих случаях, ума не приложу...
– Думаю... если бы секли всех неверных мужчин, на земле не осталось бы крапивы.
Он покладисто рассмеялся.
– С твоими утверждениями не поспоришь, Клэр. Но, дело тут совсем даже не в верности... поверь, милая.
– Да? И в чем же, интересно?
– А в том, что эта дьявольская штука порой живет своей непостижимой жизнью, совершенно нас не спрашивая... И даже не понятно, что с ней иногда происходит. Да...
– Вот как! – не удержавшись, я язвительно хмыкнула, поджав губы. – Очень удобная отговорка, Джеймс Фрейзер, не правда ли? То есть молодая, красивая, сочная девица – это непонятно что? Разве дело тут не в вожделении? Сдается мне, ты слегка лукавишь, мой похотливый паренек, признайся.
Он удрученно крякнул и довольно жалобно забормотал.
– Ну... я не хотел, правда, Клэр... это вышло случайно... не знаю...
И осекся в неловком замешательстве, внезапно уразумев, что говорит то же самое, что и его проштрафившийся внук два дня назад. И еще, он, вероятно, подумал, что сообщать мне о том, что вдруг совсем перестал управлять своим телом рядом с этой распущенной чертовкой, не слишком уж хорошая идея. Меня внезапно осенило смутное подозрение, когда я вспомнила странную реакцию всех мужских особей на появление Марины. Диавол...
– Это было какое-то наваждение, но я ее пальцем не тронул, клянусь, – попробовал он еще раз.
Я презрительно фыркнула, и он в очередной раз сокрушенно вздохнул.
– Господи, Сак... – он споткнулся в нерешительности, произнося мое имя, но так как моей негативной реакции не последовало, облегченно продолжил, – ...соночка, ну не заставляй ты меня оправдываться. Ты же всё понимаешь, девочка... Знаешь, иногда лучше осквернить душу грехом рукоблудия, говорил мне отец, чем умереть от вожделения... Но, поверь, теперь урок усвоен сполна – эта стерва больше не переступит порог нашего дома, обещаю.
– Ты мог бы прийти ко мне, Джейми... – я знала ответ, но мне хотелось услышать это от него.
Я почувствовала, как он замер, пораженный.
– Ты хотела бы, чтобы я пришел к тебе? После того, как я возбудился от... другой женщины?! Ты мне сейчас это серьезно говоришь? – я молча кивнула, не в силах скрыть горечь, палившую мои внутренности. – Знаешь, Клэр, может быть, моему слабому телу иногда – что греха таить – не видно разницы… чья плоть перед ним, но… моя голова, – и моя душа, несомненно – представь, еще понимают различие. Или за кого ты меня принимаешь?
Поскольку свободы он мне не давал, я могла лишь покоситься на него, саркастически хмыкнув.
– Джейми! Мало тебе Мальвы? Ты хочешь еще одной подобной истории? Вопрос: тебя жизнь чему-нибудь учит?
– Учит, учит… Учит держаться от разных ведьм подальше. Потому что есть своя, домашняя. И почему мне так везет на ведьм, – он хохотнул и мягко куснул меня за ухо, – ты не подскажешь, Саксоночка?
Я тихо фыркнула и, высвободив руку, слегка хлопнула его по небритой щеке, потом, с некоторым усилием, все-таки выпроставшись из его объятий, подошла к туалетному столику, на котором невозмутимо возлежал экзотический букет, преподнесённый мне моим мужем. В знак примирения. Нда-аа... Надо отдать ему должное, у Джейми всегда был свой, особый взгляд на привычные вещи... Сочные, слегка повядшие листья ершились хищными волосками и выглядели очень зловеще в своем безжалостном естестве. Я почти физически ощутила тот эффект, который они вызывают, коснувшись кожи, и поежилась. Бр-рр... Страшно даже слегка прикоснуться...
Потом неуверенно посмотрела на Джейми. Он правда хочет, чтобы я... это сделала? Изжалила его этим ужасным растением? Бог мой! Видимо, он действительно чувствует себя до такой степени плохо, если готов пойти на этакое... жестокое мучение?
Он наблюдал за мной тревожно и внимательно, не сводя пристального синего взгляда, в котором все еще мерцали отчетливые всполохи расстроенности и вины, но, по большей части, заполонённого каким-то лихим упрямым безрассудством.
Я нахмурила брови. Что ж, хмм... Может, конечно, в данный момент он это и заслужил. Да, несомненно, он очень сильно постарался, мерзавец...
Я опять содрогнулась и сжала челюсти, ощутив свое недавнее глухое отчаяние, которое просто пригвоздило меня к месту, от вида моего разлюбезного мужа, стоящего на коленях в полумраке конюшни и безумно, со сладострастным рычанием, изливающего свое семя в землю. И, ладно, наплевать было бы на самом-то деле – мало ли что там на него нашло – если бы я не заметила такую знакомую грациозную тень, плавно выскользнувшую из дверей и растворившуюся в темноте лесной тропинки всего за две минуты до этого. Все мои внутренности вдруг ухнули вниз с безнадежной стремительностью жертвы авиакатастрофы. Нет, только не это! Иисус! Он же не может!..
И черт меня дернул проявлять свою неуемную заботу! Вот уж воистину... не делай добра... Давеча Джейми жаловался на боль в плече, и я, как образцово-показательная жена, понесла ему в конюшню сюртук, а то, видишь ли, на улице стало прохладно. Да, провалиться, чтоб у него все части его мерзкого тела отсохли: и руки его пакостные, и ноги, и язык вместе с его блудливым членом!
О, Господи и все Святые угодники! Ситуация выглядела настолько очевидной, что, казалось, тут невозможно ошибиться, и моя ошеломленная фантазия быстро дорисовала недостающие части картины. Меня буквально накрыло так, что я подумала: «Сейчас упаду в обморок или просто умру в ту же секунду». Как я вышла из конюшни – не помню. Боже, кажется, я со всей мочи заехала этому великому сластолюбцу по его бесстыжей физиономии, вложив в неистовый размах такую ярость обиды и боли своего оскорбленного самолюбия, что – я покосилась на Джейми – интересно, не сломала ли ему случайно челюсть? Щека явно была припухшая. И настырно поблескивающий от огонька свечи глаз слегка заплыл. Ну и ладно, и поделом...
Не помню, как в тумане горя я добралась до дома и без сил упала на кровать в нашей спальне. Все теперь стало вдруг пустым и бессмысленным. «Я уже совсем старая для него, и он меня больше не хочет!» – крутилась в моей голове убийственная в своей логичной определенности мысль. Меня выворачивало так, что, казалось, все лопнет сейчас в моей голове, но я боялась кричать в голос, чтобы не напугать Эми, которая, я слышала, все еще суетилась внизу, на кухне. Помню, когда я, в крайней степени шока, пересекала комнату, она, видимо, встревоженная моим непривычным замороженным видом, удивленно спросила, можно ли накрывать на стол, но я, конечно, пробормотала что-то невразумительное... Кажется, сказала, чтобы она шла домой.
Джейми не приходил. И от этого я испытывала двойственные чувства. С одной стороны, мне совсем не хотелось его видеть, предателя мерзкого, а с другой, я так надеялась, что он объяснит мне все как-нибудь, и это будет похоже на правду. И я обязательно поверю ему и пойму, что все случилось именно так, как он мне расскажет, а совсем не так, как я подумала своим больным предвзятым воображением и... мое немыслимое отчаяние меня, наконец, отпустит. Но то, что он не приходил, подтверждало мои самые худшие опасения. Оох!..
Невероятная трясучка перемежалась с разрывающими внутренности рыданиями, и я, не в силах успокоится, стала шарить по комнате безумным взглядом в поисках, чего бы такого разбить, чтобы полегчало. Мой взгляд остановился на его обожаемом сокровище – змейке Вилли. Эту змейку подарил ему умерший от кори старший брат. Вырезанная собственноручно из дерева специально для Джейми, она хранила до сих пор магию его рук, навеки запечатленную в резном посвящении, которое Вилли оставил на основании игрушки. «SAWNY» – гласила нехитрая надпись. И это было второе имя Джейми, то имя, которым только Вилли называл его. Кажется, из всех вещей для моего мужа ничего не было важнее этой змейки, он пронес ее, каким-то немыслимым образом, через все свои жизненные испытания. И даже, если сказать больше, мы посылали ее Брианне в будущее вместе с письмами, но добрая змейка вернулась к нам вместе с дочерью и снова заняла свое законное место в нашей жизни. И вот она красовалась на полке в нашей спальне, как некий могучий тотем нашего семейного благополучия.
Я молча схватила змейку, подскочила к окну и, размахнувшись как следует в слепой безудержной ярости, выбросила ее в ночь. Потом так и осталась у окна, завороженно глядя в темноту, терзаемая тоской и рыданиями, пока не пришел этот подлый негод... хмм... Джейми.
Дверь нерешительно скрипнула, но я не удостоила его даже поворотом головы. Я слышала, как он возится у туалетного столика, стоящего в глубине комнаты за кроватью, но одна мысль клокотала во мне, и кроме нее больше ничего не шло в мой опустевший от переживаний мозг. Это было невыносимо, и я решила, будь что будет, спрошу его прямо сейчас, хоть это и крайне болезненно ранило мою гордость.
– Я уже старая для тебя, Джейми? Ты не хочешь меня больше?
В комнате повисла тишина, потом он подошел к кровати и тяжело опустился на нее – я услышала, как она негодующе скрипнула под его внушительным весом.
Я чувствовала дикое непереносимое жжение в груди и совсем не ощущала своего тела – будто чужого, пребывающего в каком-то кататимическом сне.
Развернувшись вполоборота, я посмотрела на него требовательно, как мне казалось, хотя взгляд мой был совсем туманным от слез, и мое сердце внезапно содрогнулось – он сидел и смотрел на меня жалобно, будто побитая собака, которая подползает на брюхе к своему хозяину. Господи, нет. Только не эта вселенская виноватость!.. Меня захолонула волна ужаса – значит, он действительно виновен. Мир летел в тартарары без надежды на спасение...
Я отвернулась и уставилась в окно, чтобы скрыть головокружительную панику. Иисус! Что теперь?
И тут я почувствовала, как меня окутывает сверху теплым покровом утешения, и его горячее дыхание ласково щекочет мои растрепанные волосы. Я дернулась: как он смеет дотрагиваться до меня, ублюдок?! После всего, что произошло!
Но Джейми не так-то легко противостоять, особенно если он упрется, словно бодливый баран во время гона. Вот хоть убей его, упрямый шотландец будет делать то, что решил. Это я уже успела уразуметь за... двадцать лет общения с ним. Мое сердце опять резануло – несмотря на все эти годы и то, что между нами было, он все-таки... предал меня! Почему тогда я позволяю держать себя в объятьях? И мне... так хорошо, будто атмосферный столб в несколько тонн перестал давить на мои плечи?
– Клэрх...
Ну, естественно... в моменты волнения его горский акцент становился излишне заметен, а я, как всегда, дьявол, начинаю терять голову от этого его мягкого, с глубоким придыханием, выговора. Но, ощерившись, я еще немного подергалась, в целом, для порядка:
– Пусти, ублюдок!
Он только чуть заметно усмехнулся, обдав мою макушку теплой волной:
– Знаешь Клэрх, когда мы стояли напротив друг друга, венчаясь в церкви, я вдруг подумал, готов ли я любить тебя, когда ты станешь совсем... дряхлая и седая и вся трясущаяся на своих сморщенных иссохших ножках.
– Что?! – я воочию представила себе картинку, и заплывшие мои глаза слегка расширились от изумления. – Ты об этом думал, Джейми? Когда смотрел на меня тогда? Такую... молодую и красивую... Ужас!..
– Конечно, я думал, Клэрх. А как же иначе... Ведь я осознавал, что это навсегда. И мне хотелось понять... готов ли я.
– Ну вот, время и пришло узреть меня всю сморщенную на дрожащих ножках... – едко выговорила я и почувствовала, как он повел рукой мне по волосам.
– Господи, Клэрх. Ну не городи же ты чушь! Ты прекрасно знаешь, что это не так.
– Что не так? Я еще не до конца сморщилась? Или мои ноги недостаточно дрожат?
– Ну… ни то и не другое, – он был на удивление покладист сегодня. – Я понимаю твой сарказм, милая, но может ты, все же, дашь мне договорить?
– Ну, хорошо, и что же ты надумал в тот момент? Не помню, чтобы тебя перекосило от отвращения.
– Ну, это потому, что именно тогда я понял – для меня не особо и важно какая ты внешне... Конечно, я был рад, что мне досталась такая красивая и аппетитная жена, но это был лишь приятный хмм... бонус.
– Боже!
– Но еще я осознавал – и осознаю сейчас, спустя столько времени – что я люблю в тебе, милая, гораздо больше всей этой поверхностной суеты. Да. Поверь. Ты такая, Клэр... такая... как драгоценный камень. Просто в тебе столько сторон, столько... граней... наверное, вся тысяча... а, может, и того больше... и в каждой из этих граней отражается только малая часть твоей сути... А если заглянуть внутрь, то можно увидеть целую Вселенную, переливающуюся всеми тайнами жизни. И, я понял тогда у алтаря – Боже! – это сокровище будет принадлежать мне навсегда. Поверь мне, девочка, то, что ты рядом – это великое счастье.
– Ну, знаешь, неувязочка тут вышла... – я снова грозно запыхтела, пытаясь вырваться, – камешек-то слегка потрескался от времени и пришел в негодность...
– Нет, что ты! – смиряя мои потуги, он начал мягко покачивать меня в своих объятьях, тихонько целуя мой затылок. – Ты вполне себе прекрасный камешек, и этот камешек со временем становиться только очаровательнее, уверяю тебя... как и аппетитные старушки, такие как ты, Саксоночка, становятся еще желаннее. Посмотри на себя, девочка... – он чуть развернул меня к себе, как бы невзначай заглядывая за вырез моего грубого домотканого платья. – Иисус! Какая ты обворожительная... сладкая... изящная с тонким ароматом леса в волосах... ммм... настоящая белая дама. Моя белая колдунья. Потому что ты околдовала меня, душа моя... навеки околдовала. Да...
Мы с ним покачивались в сладкой колыбели грез, и умиротворение, вопреки моему горестному настрою, стало нисходить на меня.
– Помнишь, как ты мне сказала совсем недавно, и я с тобой вполне согласен, милая: нельзя нам так сильно расклеиваться из-за сиюминутных проблем, ведь это значит сдаться и признать, что больше в жизни с нами никогда ничего хорошего не случится... А ведь это не так. У нас все еще будет ничего себе, правда? – тихонько нашептывал он в мое ухо.
Я недоверчиво хмыкнула.
– Конечно, не буду спорить, мы не можем угнаться за временем, но ведь мы на одной лошади, милая. На одной, разве не так?
– Но дело в том, Джейми, что ты еще можешь пересесть на другую лошадь, а я уже нет, – тихо и горько ответствовала я, вдруг осознавая всю подоплеку моего горя.
– Нет, Клэрх, не пересяду, – его голос зазвучал серьезно, будто он вновь стоял у алтаря, давая обет верности. – Просто потому, что не захочу. Я понимаю, что ты мне не поверишь, даже, если я поклянусь самым дорогим, что у меня есть, и это, конечно, твое право, милая... Но все равно хочу, чтобы ты знала, ты – самая прекрасная и любимая... Была, есть и всегда будешь... моя милая старушка. И, поверь, ты всегда будешь для меня – единственная... Разве остальное важно, Клэрх?

***

Часто при лечении ревматизма, при радикулите
и других болях крапиву используют в свежем виде
наружно, нанося свежесорванными побегами
лёгкие удары по болезненным участкам...
…в половозрелом возрасте крапива даже способна вызывать
эрекцию за счет прилива крови к половым органам
Справочник по фитотерапии

– НУ, ЧТО СКАЖЕШЬ, САКСОНОЧКА, ты готова?.. – он настороженно кивнул на стол с залежами крапивы. И я видела легкий трепет и напряжение, застывшее в его глазах, а еще, буквально всей кожей, ощущала исходящий от него поток какой-то отчаянной бравады и нарастающего вожделения.
– Хмм... вопрос в том, готов ли ты, паренек?
Он беспокойно сглотнул и качнул головой утвердительно, не сводя с меня пристального взгляда. Я холодно прищурилась, подавив закономерное в моей ситуации желание шмыгнуть затекшим носом.
– Ну что ж… тогда раздевайся, Джейми Фрейзер.
В гнусавом от слез голосе неожиданно прорезались металлические нотки. Надо же!.. Сказывается многолетняя закалка врача. Невольно я воспроизвела тон, которым обычно говорила на приеме, побуждая пациента подготовиться к неприятной медицинской процедуре. Спокойно, но непреклонно.
Он нервно хихикнул. Ноздри его – полагаю, все же, в опасении – дрогнули, а брови жалостливо заиграли.
– Господи Боже! Надеюсь, ты все-таки будешь милосердна ко мне, Саксоночка... Поскольку я раскаиваюсь... Правда.
– Буду, буду!.. Не сомневайся... Насколько это возможно в данной ситуации.
С каким-то мстительным удовлетворением я наблюдала, как Джейми, вздохнув в величайших сомнениях, зябко поежился, но потом, все-таки, стал раздеваться, подчеркнуто неспешно, под моим прищуренным взглядом, продолжая с нахальным упорством глядеть мне в глаза и, аккуратно сложив одежду на стул, распрямился, ожидая дальнейших моих распоряжений.
Некоторое время он терпеливо стоял предо мной, полностью обнаженный, немного тревожно потирая ладони о бедра и поигрывая желваками, такой уязвимый теперь в своей беззащитной покорности. От этой мысли внутри что-то упоительно затрепетало и едва уловимое томление мягко окутало меня. Я с привычным удовольствием рассматривала его крепкое могучее тело – Иисус, надеюсь, по-прежнему моё – закаленное всеми ветрами, и все еще такое поджарое и рельефное.
«Хмм… что-то даже слишком поджарое, – возникло мимолетное беспокойство, порождённое долголетним инстинктом заботливой жены, и сердце тревожно екнуло. – Кажется, он похудел, бедняга, от всех этих треволнений. Надо будет основательно заняться его питанием. Завтра… Сегодня ему предстоит более значимый процесс, если верить значению приставки вос- ».
Тем временем, мой великолепный муж топтался в нерешительности, будто потерянный теленок, заметно все больше и больше смущаясь под моим внимательным взглядом.
– Мне... лечь на кровать, Саксоночка? – наконец, слегка приподняв бровь, робко поинтересовался он.
– Н-нет. Нет. Встань лицом к стене. Руки подними повыше, ладони на стену. И не смотри в мою сторону. Я начну тогда, когда начну.
– Иисус... Звучит пугающе... – выдохнул он, практически беззвучно, в точности выполняя мое распоряжение, и застыл у стены, не шелохнувшись.
Ладно. Что дальше?
Я тоже не торопясь сняла платье, наслаждаясь интимностью момента и ощущением зарождения тихой мелодии, которая вдруг зазвучала внутри меня, сладостно наполняя все мое существо. Мои чувства обострились, как это всегда бывает перед чем-то изощренно особенным, выходящим за рамки, побужденным нетривиальной фантазией моего мужа, Джейми Фрейзера. Несколько свечек, закрепленных в изысканном бронзовом канделябре на каминной полке – подарок жены нового губернатора – разливали по комнате таинственный мерцающий свет. В пылу обиды и гнева я не обратила внимания, когда Джейми зажег их...
Оставшись в одной тонкой сорочке, слегка просвечивающей в трепещущем пламени свечей, я подошла к столику с крапивой. Стебли были длинные, крепкие, и в мягком полумраке сверху донизу щетинились опасными жалами. Мое тело среагировало на их коварный вид едкими мурашками, которые, опалив щеки и уши, волнами побежали сверху вниз по всей коже.
– Джейми, ты, правда, уверен? Я имею в виду, что хочешь этого?
Он все-таки, вопреки велению, повернул ко мне голову, но остался стоять на указанном месте.
– Хочу ли я? Хмм... Не думаю, что это то, о чем я особо мечтаю... – на мгновение сжав лопатки, буркнул он нерешительно, разглядывая меня и крапиву через плечо, – но лучше тебе, все же, сделать это, Саксоночка. Потому что... это будет справедливо. И мне… наверное, так спокойнее... – добавил он слегка севшим голосом.
Понимание справедливости у моего мужа, обычно сильно расходилось с моим, но сегодня, как ни странно, я была с ним полностью согласна. Хотя, забота о его спокойствии – это было самое последнее, что волновало меня на данный момент. Яростная боль от недавнего потрясения, сжигающая дотла мою грудную клетку и внутренности, ни в кое мере несравнимая с обычной телесной болью, была еще слишком свежа. Надеюсь, хотя бы его физические мучения немного это компенсируют.
– Ладно.
Неожиданно, в памяти возник полный трагизма пример мексиканской художницы Фриды Кало, которой пришлось всю жизнь мириться с многочисленными изменами мужа. Он имел наглость оправдываться тем, что остается преданным только ей, несмотря ни на что. Преданным, но не верным… Великолепно! Да.
Боль от предательства близкого человека непомерно велика – ее невозможно выразить никакими словами... Это, пожалуй, во сто крат хуже, чем пережить его смерть. Ведь тогда этот отрезок твоей жизни вместе теряет всякий смысл, вроде как ты и не жил его вовсе. Потому что он был обманом от начала до конца. И то, во что свято верил, рассыпается в прах, исчезает, растворяется в лживом факте предательства – любой, случившийся за это время счастливый момент вдруг становится испачканным и притворным. А мир меняет точку отсчета, становится другим. Фальшивым.
И, в результате, за тобой… и перед тобой остается пустота…
Фрида прибегла к пронзительной метафоре, воплощенной ею в простой, но полной жуткого реализма картине, на создание которой ее вдохновила одна житейская история, впечатляющая своей вопиющей обыденностью. Один человек нанес своей неверной возлюбленной множество смертельных ножевых ранений и потом, оправдываясь в суде, искренне недоумевал: «Но ведь это были всего лишь несколько царапин!» Циничная фраза ублюдка и стала названием картины, написанным на белой ленте, которую держат белый и черный голуби, по всей видимости, должные символизировать светлую и темную стороны любви.
Фриде удалось сделать картину «Всего лишь несколько царапин» особенно беспощадной с помощью запятнанной «кровью» рамки, а когда работа была завершена, художница добавила последний штрих – несколько раз проткнула раму ножом. Да уж, судя по всему, эта женщина понимала толк в изменах! «Даже, когда они ранят нас в самое сердце, им почему-то всегда кажется, что едва нас поцарапали…» – говорила она насмешливо.
Такая трагичная в своей обыденной прозаичности картина была впервые представлена публике пару веков спустя, под названием «Страстно влюбленный». Да уж... в этом мире во все времена ничего не меняется...
Комок снова набряк в моем горле, и я невольно сглотнула. Что тогда? Выходит, это подлая суть всех мужчин? И даже самые лучшие из них не избегают подобных соблазнов?
Мне стало тоскливо и страшно. Я глянула на мужа. Он безропотно стоял у стены и, как и полагается, не смотрел в мою сторону, но я чувствовала во всей его поникшей позе неподдельное раскаяние и сожаление. Он ведь не мог обманывать меня? Или мог? С равной вероятностью могло быть и то и другое, и мне никогда уже не узнать истину. И, тем не менее, сейчас у меня был выбор – и только в моей власти была возможность этого решения и... нашего с ним будущего – поверю ли я ему и смогу ли доверять дальше? Или же нет. Эта ноша, право, слишком тяжела... Думать пока совсем не хотелось.
Ладно, сейчас у меня есть чем заняться. С пользой для нас обоих. Надеюсь, со временем все решится как-нибудь... само собой.
«Что ж, – я поджала припухшие губы, – радуйся, вероломный ты мерзавец! Крапива – не кинжал». Хотя не знаю, как бы я поступила, если бы час назад, в конюшне, у меня в руке было оружие. И, судя по его отекшей левой щеке – большая удача, что его там не было...
Джейми предусмотрительно принес мои плотные рабочие перчатки, которые лежали тут же на столике. Я тщательно натянула их на ладони, ощутив вдруг легкий приступ «дежа вю», будто в клинике готовлюсь к хирургической операции. Потом опасливо взялась за колючий стебель и несколько раз потрогала его, после чего немного покрепче сжала пальцы. Нет, вроде через перчатки не жжется. Хорошо. Я вытащила одну ветвь из грозного букета. Ой-ей-ей... Это орудие неожиданно вызвало у меня настоящий приступ сочувствия к объекту наказания – родной все-таки, хоть, паразит, и сволочь изрядная – который томился, тихонько переминаясь с ноги на ногу и заметно сдерживая сокрушенные вздохи.
При близком рассмотрении несимпатичное растение выглядело еще более пугающе – его зубастые листья сейчас напомнили мне акульи челюсти. Надо же какая «пушистая» милаха! Вкупе с мелкими ядовитыми жалами все это смотрелось довольно кровожадно, и морозный приступ снова окатил мою кожу.
Мальчишек вчера отчихвостили этой «прелестью», будь здоров. «Ну и ладно, и подумаешь, – неожиданно я вдруг ощутила мстительное негодование ко всему распутному мужскому роду, – пару дней зады почесали, ничего страшного, пройдет…» Если нет аллергии. Зато, какая наука на будущее! Думаю, мой муж тоже не слишком пострадает – аллергии на крапиву у него никогда не наблюдалось, на этот счет я была более-менее спокойна – хотя неприятные ощущения, надеюсь, подлецу обеспечены.
Поразмыслив, я вытащила еще пару веток, и мы, вместе с крапивой, неотвратимо приблизились и встали у «подлеца» за спиной. Невольно любуясь, я окинула взглядом вдохновляющую картину. Джейми стоял, отступив на ярд от стены и положив на нее свои изрядно «натруженные» за сегодня ладони чуть выше уровня головы. Для чего ему пришлось нагнуться вперед так, что ягодицы были самой выступающей его частью. Я ощутила резкий всплеск крови в висках, и дыхание мое предательски сбилось – было от чего снести прочь здравый смысл у его бедной женушки – зрелище, несомненно, мягко говоря, соблазнительное. Но нет, погоди же, коварный провокатор, я не поддамся на такую очевидную манипуляцию и буду играть по своим правилам. По крайне мере собираюсь…
Я подняла зловещие стебли и осторожно коснулась его правого плеча. Спустя мгновение, почувствовав ожог, он дернулся рефлекторно, отчего мышцы спины напряглись и грациозно перекатились под его кожей, как у встревоженного жеребца. Джейми шумно втянул ртом воздух и издал тихий, с легким придыханием, горловой звук, будто его неожиданно ошпарили. Впрочем, так оно и было.
– Стой спокойно, – я предусмотрительно добавила металла в свой скрипучий голос, – и не шевелись. Я еще с тобой не закончила.
– Вообще-то мне больно, Саксоночка!.. – возмущенно хмыкнув, поделился своими ощущениями мой муж, глянув на меня из-за плеча с крайней степенью досады.
– Вот как? Ну, что ж… – голос мой сочился едким сарказмом, – Вообще-то ты наказан. Так что придется терпеть. И учти, это только самое начало, – не обращая внимания на его грустный вздох, я как следует припечатала ему свирепой метелкой по плечу и повела жгучую дорожку вниз, к подрагивающей лопатке, почти физически ощущая, как безжалостно запекло его покрасневшую кожу.
Потом та же участь постигла левое плечо. Вернее, даже, «обработка» заняла чуть больше времени, поскольку я решила «совместить приятное с полезным». Ведь именно на это плечо он жаловался сегодня утром, и поэтому лечебный эффект крапивы я решила использовать в полной мере, нещадно отхлестав его по проблемному месту. Он корчился, постанывал, но, в общем, держался молодцом, не пытаясь увернуться.
Ничего, потом еще «спасибо» скажет… Но пока, было заметно, если какие-то слова и приходили ему в голову, они получались совсем не из той категории, что принято сообщать приличной даме. Тем более, если эта дама с пучком жгучей горной крапивы в руках и готова к действию, словно Немезида со своими орудиями возмездия – справедливого и… неотвратимого. Нда-а… Я хохотнула про себя, представив упомянутую леди с веником крапивы в руке. И грешников, разбегающихся от нее в панике, словно тараканы от свечки. Не думаю, чтобы кого-то из них вдохновила перспектива повторно получить в наказание крапивой по заднице.
Окрыленная этой надеждой, я оставила в покое его плечо – на что он с видимым облегчением, хотя, на мой взгляд, рановато, расслабился – и медленно повела свою праведную дорожку дальше вниз, по четкой впадине позвоночника, к его выразительным ямочкам над треугольным крестцом. Треугольник, который я трижды, самым тщательным образом обвела, замыкая перевернутую фигуру, неотвратимо указывающую на чувствительную ложбинку, пролегающую между ягодицами.
Ха! По мере приближения беспощадного орудия, его набедокурившая задница, явно ощутив, чем ей это грозит, чутко подрагивала мышцами, впрочем, вместе со своим притихшим хозяином.
Но, однако ж, я не спешила. Эффектным жестом откинув через плечо основательно измочаленные стебли, я отправилась обратно к столику – подобрать себе новый карающий инструмент, нарочито медленно копаясь в мохнатой зеленой куче и перебирая растение за растением, а затем внимательно их рассматривая, чтобы усилить у виновного «приятные» ощущения томительного ожидания. Мой незадачливый греховодник укоризненно сопел и ерзал плечами, уже в полной мере ощутив последствия соприкосновения с обжигающим растением.
– Ну что ж… – в задумчивости проговорило мое обиженное на весь мужской род самолюбие, опять в полной боевой готовности заходя с тыла к главному источнику этой обиды, – думаю, сейчас ты можешь предварительно почувствовать, мой милый сластолюбец, каково это в аду, сидеть своим грешным основанием на кипящей сковородке.
Несмотря на всю серьезность ситуации, он фыркнул, явно оценив мою дальновидную, даже в чем-то философскую мысль, и, повернув голову, воззрился на меня чрезвычайно нежно, хотя где-то в глубине его прищуренных глаз плясали вредные черти...
– Саксоночка, если это будешь ты, девочка… ну, одна из тех, кто будет меня поджаривать. Что ж, наверное, я готов. Ведь плата за это – вечность вместе с тобой. Разве нет?
Сузив глаза, я холодно глянула на его самонадеятельное ерничанье, в тайне возмущенная его неуместным легкомыслием. Ну что ж, посмотрим, как ты теперь запоешь, упрямый паренек... надеюсь, прямо сейчас я заставлю тебя передумать.
– Полагаю, все же, – я сурово поджала губы, – тебе это не понравится, и ты с первого раза усвоишь урок! Потому как твоя личная Немезида особым терпением не отличается. Ну-ка, раздвинь-ка ноги пошире, мой самоуверенный болтун… – я хлестанула его под коленями и по волосатым крепким играм, побуждая как следует расставить ступни. Он недовольно крякнул, но подчинился.
Потом, слегка похлестывая, я провела по каждой ноге снизу вверх, охватывая жгучим крапивным веером самые чувствительные места, с внутренней стороны бедра, от икр и коленей до самой промежности, которую он невольно сжал, судорожно пытаясь увернуться.
– Что?! А ну, не смей шевелить своей блудливой задницей! Разве не ясно сказано? Раздвинь ноги, я сказала, – и бессердечно запустила крапивный веник между ног, паляще окутывая снизу всю его провинившуюся штуковину, – что ж, полагаю, это будет ему хорошим уроком! – отчего он, слегка задохнувшись от шока, жалобно замычал и, даже, нетерпеливо привстал на цыпочки. Но это ни в кое мере не спасло его нежную плоть от беспощадного оглаживания.
– Иисус! Саксоночка. Неужели ты так на меня злишься? – сквозь зубы прошипел он, испытывая на себе в полной мере всю остроту моего праведного негодования.
– Еще как, мерзавец. И это еще не все, можешь поверить мне на слово, – суровость моего тона обещала больше чем слова.
– Боюсь даже представить, что дальше… – он явно пытался шутить, хотя ему вообще-то было уже не до шуток. – Надеюсь, это не то, что я думаю, Саксоночка. Нет! Прошу. Ты же не поступишь так со мной, любовь моя?
Сквозь оживленные нотки слышалось явное беспокойство.
Я непреклонно покачала головой.
– Можешь не надеяться, мой милый, ты получишь то, что сегодня заслужил. Сполна. Полагаю, это отучит тебя засматриваться на разных блудливых потаскух. Давай, Джейми, раздвигай свою восхитительную задницу. Я научу ее быть более осмотрительной в вопросах супружеской верности.
– Раздвигать? Ты имеешь ввиду?...
– Да, наклоняйся вперед и раздвинь попу руками.
– Что? Нет!
Я холодно подняла бровь, изо всех сил стараясь сдержать распиравший меня коварный смешок, такой подозрительно-неуместный в этот ответственный момент.
– Что значит «нет»? Все? Ты сдаешься уже? Мне перестать?
– Н-не… Нет. Господи Боже, Саксоночка, неужели я заслужил именно это? – он явно оторопел от столь нелицеприятной перспективы, и дыхание его растерянно сбилось.
– Поверь мне, ДА. И отступать как бы уже поздновато.
– Ладно, – он не слишком уверенно взялся ладонями за свое злополучное седалище и слегка развел его, склонившись вперед, пока лоб его не уперся в стену. – Так? – он был явно смущен, но я, наверное, теперь уже не имела право на жалость.
– Стой так, пока я не скажу «хватит», Джейми, ты понял?
Он отчаянно зажмурился, закусив губы и скорчив уморительную, полную крайней неловкости гримасу. Потом умоляюще скосил на меня глаза.
– Ладно… Очень надеюсь, что по причине такой неприглядной позы не умру со стыда прямо сейчас, на этом самом месте, а ты прямо сейчас не разлюбишь меня, Саксоночка.
– Ну, вообще-то, поздновато сожалеть о чем бы то ни было, милый. Поверь мне, мой храбрый солдат, сейчас ты стоишь очень прелестно, так что просто стой теперь и наслаждайся моментом.
Он демонстративно закатил глаза, выражая этим всю гамму чувств от негодования до полной покорности и смирения своей нелегкой участи.
– Ладно, попробую... Хотя, сдается мне, что о слове «прелестно» у нас разные представления, моя добрая мистрисс, – буркнул он ворчливо.
Потом вздрогнул и очень интенсивно задышал, когда я несколько раз повторила свой трюк с крапивой между его ног, а после… жалящей лаской проложила себе путь между его раскрытых половинок вверх, с некоторым усилием стараясь проникнуть как можно глубже. Я видела, как он задрожал от пронзительной рези в таком чувствительном месте, и лицо его покраснело, а глаза крепко зажмурились, когда он изо всех сил пытался сдержаться. Ну, как, впрочем, и положено храброму солдату...
Я постояла немного, давая ему возможность как следует прочувствовать драматизм момента, потом стянула одну перчатку и потянулась за баночкой с кремом, стоявшей на моем туалетном столике.
– Две стороны любви, – проговорила я назидательно и, подойдя вплотную, нежно вторглась в его запретное и сейчас такое беззащитное пространство, которое он все еще послушно держал открытым, мягко раздвигая и лаская его скользкими пальцами. Он дернулся почти в панике, но я твердо удержала его за бедро.
– Чш-шш... чш-шш... Боль сейчас пройдет... Джейми, так лучше? Ты чувствуешь, милый?
– Да, – голос его хрипел, глаза закрылись, а вмиг пересохшие губы припухли. – Боже...
– Две стороны любви – светлая и темная… Вопрос, какую выберешь ты? – прошептала я ему в самое ухо, оказавшееся сейчас, когда он прижался лбом к стене, так близко от моих губ.
– Скорее всего, ту, на которой в данный момент ты, моя ведьмочка... Чем бы мне это не грозило, – ответил он мне так же неровным шёпотом и беспомощно усмехнулся, все еще тяжело дыша и слегка содрогаясь от моих утонченных ласк.
Легкий ветерок невозмутимо дул в раскрытое окно, принося в комнату душистую свежесть расцветающих гор, насыщенную беспорядочными звуками ночного леса.
– И это касается только нас двоих, не правда ли? – мои ноздри затрепетали, а губы приблизились еще сильнее.
– М-м-мм… – явно охваченный вожделением, промурчал он, не в силах еще что-либо сказать.
– Хорошо, – я приникла к нему сзади, сжала его запястья и, с усилием оторвав тяжелые руки от тела, довольно категорично опять прижала их к стене над его головой. – Держи их здесь, ты понял? – прошептала я его широкой спине и нежно поцеловала ее между лопаток.
Джейми долго прерывисто выдохнул, будто спуская пары из кипящего котла. От него остро пахло страхом и… похотью – по-другому это никак нельзя было назвать. Я отошла от него на шаг, но он так доверчиво подался вслед за мной, словно надеясь на продолжение ласк. Так, милый, прости, но не сейчас. Я еще не готова была закончить свою мстительно опасную игру.
Отщипнув от растения несколько небольших веточек, я снова подошла к нему и, нежно раздвинув ягодицы, вложила это жгучее послание в его конверт, снова побуждая его завибрировать всем телом. Потом я, нежно погладив, охватила его бедра ладонями с двух сторон и с силой сжала его половинки вместе с тем, что оказалось между. Безжалостно сдавленная палящая масса заставила его еще больше почувствовать огненный эффект.
– О-о-ооо! – на мгновение он выгнулся и, судорожно втягивая воздух, побагровел еще больше.
– Держи это, Джейми. Сожми, как следует. Ты должен держать это, пока я не разрешу убрать. Ты понял?
Он лишь кивнул, стиснув челюсти так, что желваки ходуном заходили. Кажется, в глазах его блеснули слезы, или мне это просто показалось в тусклом, подрагивающем от сквозняка, свете свечей.
Я легко провела ногтями сверху вниз по его спине, основательно воспаленной от воздействия ожога и, ощущая влагу испарины под своими пальцами. Боже, не перегнула ли я палку? Сердце мое беспокойно екнуло.
– Если ты хочешь перестать, ты же всегда сможешь сделать это, правда, милый?
Он только кивнул, не размыкая сжатых губ. Потом подумал и все-таки ответил мне. Хотя голос его звучал немного глуховато.
– Конечно, я помню, что могу. Ведь я не связан ничем, даже словом, – увлажненные глаза его насмешливо блеснули на меня, – так что не переживай об этом, Саксоночка. Продолжай. Надеюсь, я стерплю… твои изуверские ласки до конца, – он откровенно поморщился. – Хотя мне и трудно, честно признаюсь.
Я кивнула и натянула перчатки обратно.
– Хорошо, – и опять взялась за свежий пучок.
Его выставленные мускулистые ягодицы вибрировали изо всех сил, пытаясь выполнить мой приказ и удержать эти чертовы растения, и до сих пор еще – вот безобразие! – оставались самой светлой частью на основательно покрасневшем теле. Ладно, наконец, пришло время исправить это упущение.
Неумолимо приближаясь к своей цели, я еще раз тщательно прошлась по его рельефной спине, мышцы которой вовсю вздрагивали от огненных прикосновений. В завершении сего изысканного росчерка, я несколько раз с хорошим оттягом хлестанула жалящей метёлкой по одной ягодице, потом, повинуясь внутренней жажде симметрии, методично перешла на другую, которой тоже досталось как следует.
Он задохнулся и жарко застонал, правда от боли или по какой-либо другой причине, я так и не поняла.
– Теперь повернись ко мне лицом, Джейми. И… держи ладони на стене, – строго предупредила я.
Немного помедлив, он как-то нерешительно вздохнул, но беспрекословно подчинился, с явным удовольствием прижавшись попой и лопатками к прохладной побеленной поверхности. При этом его слегка сконфуженный взгляд безучастно заскользил поверх моей головы, подчеркнуто внимательно рассматривая что-то крайне занимательное на потолке.
– Что? Джейми! – глаза мои слегка расширились в недоумении, с насмешливым укором остановившись на неоспоримой улике его текущего состояния.
Его мужское естество пребывало в том самом очевидном обличье, которое совершенно недвусмысленно сигнализировало о его «приподнятом» душевном самочувствии, вопреки, казалось бы, телесному, довольно-таки бедственному в настоящий момент, на мой сугубо пристрастный взгляд.
Наконец, бросив изучение трещин на потолке, он сокрушенно глянул на свою предательскую плоть и, беспомощно пожав плечами, медленно поднял на меня невинный, как у шкодливого щенка, взгляд, до краев, однако, полный горящего возбуждения. Судя по всему, переживания всего этого действа, несомненно, были сопряжены для него с немалым удовольствием.
На его губах, впрочем, застыла крайне бесстыжая ухмылка, пытающаяся, видимо, скрыть явное смущение, и которая тут же заставила меня вспыхнуть от праведного негодования.
Ах, вот так, да? Тебе это еще и нравится, паразит бессовестный?! А я тут стараюсь, из кожи вон лезу, чтобы придумать расплату помучительнее. А он наслаждается, дьявол его забери!..
Конечно, я знала, что так оно и есть – сопротивляться и кривить душой тут бессмысленно – мы испытывали в этом потребность, и нам обоим это нравилось. Это придавало особую остроту, пикантность и изысканность нашим отношениям после того, как мы, устав бороться сами с собой, негласно решили довериться нашим необычным стремлениям. Так получалось, что много раз мы затевали в разговорах эту зыбкую тему, возвращаясь к ней снова и снова. Джейми рассказывал мне о своих странных снах, где с ним проделывают ужасные вещи и после которых он, к своему крайнему стыду и удивлению, просыпался возбужденный, а, иногда, в нашем интимном общении, он откровенно провоцировал определенное развитие событий, создавая необходимые ситуации и доводя свои идеи до их смелого воплощения.
Я была, сознаюсь, совсем не против подыграть ему в его будоражащих сознание фантазиях, и мы, в конце концов, пришли для себя к решению спокойно и внимательно относиться к нашим желаниям. Тем более, как ни крути, это были наши обоюдные предпочтения, и иногда, в моменты близости, мы оба чувствовали непреодолимую тягу к таким действам... Не меньше, чем Джейми в этом нуждалась и я, и, в зависимости от ситуации и настроения, мы менялись местами в проявлении инициативы. Оказалось, выигрыш от этого смелого решения превзошел все наши ожидания и вовлек нас обоих в такой новый, потрясающий виток упоительных переживаний нашей сокровенной близости, что ни о чем подобном мы даже, полагаю, не могли и мечтать.
Но, несомненно, когда мы вступали в игру, волнительнее было испытывать все эти переживания всерьез и по-честному. Это был высший пилотаж, когда нам удавалось свить тонкие хитроумные сети, в которые изящно и ненавязчиво вплетались наши неординарные желания, и обставить ситуацию таким образом, чтобы нельзя было усомниться в ее подлинности, а потом, негласно, мы старались делать вид, что к нашему взаимному удовольствию это, конечно же, не имеет никакого отношения, хотя и прекрасно понимали оба, что это не так.
И сегодня, игра, безусловно, имела место быть. Мы с самого начала улавливали ее незримые флюиды, в особых взглядах, словах и прикосновениях, вызывающих легкое томление тела. Начать хотя бы с того, что такой самолюбивый человек, как Джейми, ни за что всерьез не позволил проделать с ним хоть что-то унизительное ни при каких реальных обстоятельствах. Хоть подоплека сейчас была слишком серьезная и действительно травмирующая меня до глубины души, честь и хвала мудрости моего мужа, который не позволил скатиться этому трагическому для нас обоих происшествию в пропасть черной обиды и боли.
Он решил быть покорным, несомненно. И это, бесспорно, было частью игры. У него хватило смелости, душевного такта и чувства юмора, чтобы попробовать вырулить из такой щекотливой и сложной ситуации, хоть ему для этого пришлось, буквально, прикрыть эту зияющую брешь своим многострадальным хмм... телом.
Мой выбор был – включиться или нет в этот процесс, если я пожелаю, и, положа руку на сердце, я ощутила, что сейчас это будет наилучшим выходом, хотя горечь обиды все еще стучала в моем сердце. Я была расстроена и очень сильно, я чувствовала это. Пока еще я не готова была простить, как говорится, без остатка. Но для того Джейми и отдал мне свою плоть – хотя, конечно, с определенной выгодой и для себя тоже (расчетливый мерзавец!) – в некотором смысле, на растерзание, чтобы я постаралась сделать это. И, видит Бог, я постараюсь.
Я поджала губы: «Ладно, черт шотландский, будет тебе настоящее наказание. Быстро лыбиться перестанешь!» – и сурово нахмурилась, изо всех сил стараясь не рассмеяться от вида его удрученной физиономии. Вроде как, в данный момент, это было слегка некстати.
– Ладони на стену, ноги расставь, – голос мой зазвенел, толи от гнева, толи от едва сдерживаемого веселья.
Он развел руки, плотно, на уровне бедер, прижав кисти к стене, и испуганно застыл в позе неказистой морской звезды.
– Стой и не шевелись, что бы я не делала.
– Ладно, – прошептал он одними губами, прожигая меня тревожным взором.
Отлично.
Я опять начала с плеч, обрисовав мощную мускулатуру его груди и торса своей безжалостной кистью, нарочно задержавшись на сосках, тут же ожидаемо среагировавших повышенной упругостью на жгучие прикосновения, а так же наблюдая с жестоким удовлетворением, как беззащитное тело откликнулось изогнувшейся спиной и хриплым дыханием своего хозяина. Ага, то-то же!
– Саксоночка… – с усилием выдохнул он сквозь сжатые зубы, когда я медленно спустилась к впадине пупка, спрятавшегося в густоте волосатой поросли. Его ничем неприкрытое достоинство жизнерадостно и абсолютно беззащитно возвышалось из плотной медной гущи, и он дернулся в страхе, громко, со всхлипом вдохнув, когда предугадал мои намерения...
Я приподняла бровь. Хмм… Нет, погоди, милый мой, еще не сейчас…
И снова его, уже основательно пылавшие чувствительные места между бедрами, подверглись хлесткому нападению, неспешно, снизу вверх, сначала с одной стороны, потом – с другой, до моей основной цели, несомненно, заслужившей сегодня внушительную кару за свое коварное вероломство.
– Иисус! – я слышала, как он прошептал это почти неслышно в ужасе от предвкушения, и поймала его взгляд, вызывающий, напряженный и немного… насмешливый. Но прерывистое дыхание, явственно пульсирующая артерия на шее, и трепещущие рыжие ресницы выдавали его смятение.
Так мы и стояли друг напротив друга, глядя глаза в глаза, пока зловещее орудие в моих руках неотвратимо скользило по его замершей в ужасе плоти.
Я видела, как он сглотнул и облизнул пересохшие губы, изо всех сил стараясь выглядеть беспечно, но паника явно плескалась в его расширенных зрачках.
Внезапно его взгляд расфокусировался, глаза расширились... Он содрогнулся, бедняга, будто его прошило током, а рот лихорадочно втянул воздух, точно он только что вынырнул из глубины – мое орудие достигло пункта назначения. Пристально глядя ему в лицо, я несколько раз жестко и отчетливо хлестнула его прямо по причинному месту, многократно усиливая эффект, и чувствовала, как тело его вздрагивает и трепещет под моей беспощадной рукой, исходя на нет от ошеломительных и... сладостных мучений.
Конечно, стоило ему только перехватить мою кисть и отвести ее... Но, дьявол, он не отводил. Он смотрел на меня отчаянно, все сильнее морщась и шумно хватая ртом воздух, и невольные слезы дрожали в его синих глазах. Но он не сопротивлялся.
Мои губы были совсем близко к его губам, и я ловила каждый его пылающий выдох, впитывая жаркие вибрации тела, разгоряченного необычными ласками. Но, нет!.. Стоп!
Я почти рывком отскочила от него, разрывая липкую паутину вожделения.
Что? Его предательская плоть еще не остыла от другой женщины, я не дам ему прикоснуться к себе. Хотя, к его чести, надо сказать, он и не пробовал…
В смятении я отошла к столику, на котором сиротливо лежал последний пучок крапивы, постояла чуть-чуть, оперевшись, успокаивая взбудораженную плоть и дыхание. И искоса глянула на Джейми.
Он все еще стоял у стены в той же позе и, дьявол, его физиономия излучала такое самодовольство, будто блудливый котяра получил то, что хотел. Злость почему-то нахлынула с новой силой. Наверное, это была яростная досада на свою женскую слабость, но я не хотела разбираться. Я знала, чья задница за это все рассчитается. Я взялась за последний веник.
– Иди, ложись на кровать.
Он испуганно посмотрел на меня. Что? Еще не все. Может быть, его довольный вид, все же, означал радость от окончания моей зверской экзекуции? Но, поверь, мой милый, твоя задница должна еще повилять, как следует, прежде чем я с тобой закончу...
– Так? – он вытянулся ничком на накрахмаленных простынях, настороженно поглядывая на мои действия из-за плеча. – Я ведь веду себя достаточно покладисто, милая? – довольно ехидно проговорил он, по всей видимости, намекая на давнишние его «приключения» на рынке рабов – с чего это вдруг ему вспомнилось? – когда мне пришлось выкупать его из рук работорговцев.
Тогда я даже обещала повесить его купчую над нашей кроватью, как напоминание, кто здесь госпожа, но как-то не удосужилась это сделать. Все-таки воспоминания, в целом, были не слишком приятные. Я чуть не потеряла его, в очередной раз, навсегда. А потом эта славная бумага сгорела в том катастрофическом пожаре.
– Госпожа мной довольна? – попробовал он снова поязвить, хотя видно было, что его сильно беспокоит внушительный пучок с остатками крапивы в моих руках. Наверное, он сожалел, что излишне постарался и нарвал так много. Хотя мне-то казалось, что совсем наоборот.
Я приблизилась к его опасливо сжавшемуся телу с самыми серьезными намерениями.
– Несомненно, госпожа будет довольна лишь в том случае, когда доходчиво объяснит некоторым самовлюбленным личностям, что засматриваться на чужих девиц очень нехорошо.
– Ну, так я вроде уже все понял, Саксоночка. И потом, я ж извинился.
– Это всего лишь слова, Джейми. Да, – я нравоучительно приподняла брови в то время, как мой голос был полон торжествующего сарказма. – Есть разница между простым пониманием и действительно полным и глубоким осознанием. Могу по своему опыту тебе сказать, что хорошая порка позволяет серьезнее воспринимать многие вещи.
Он закусил губу, подавляя смешок.
– Сдается мне, где-то я уже слышал это, мистрисс. Не думал я, однако, что ты так хорошо запомнишь мои слова и, главное, усвоишь их так глубоко и полно.
– Да, уж, не сомневайся. Память у меня, вообще-то, отличная.
– Ух... Звучит сейчас довольно опасно...
– Особенно, – я сварливо поджала губы, и весь мой вид говорил о том, что он вряд ли порадуется этому факту, – когда в целях закрепления сей глубокомысленной идеи, меня отходили ремнем так зверски, что два дня сесть нормально было невозможно.
– Видишь, не зря я мучился, когда старался объяснить тебе столь доходчиво. Пока что моя теория полностью подтверждается.
– Знаешь, чтобы подтвердить какую-либо теорию, нужно провести не один опыт. Вот и проверим сейчас, в целях чистоты эксперимента, эту, выдвинутую тобой замечательную гипотезу еще раз, и теперь уже, как положено, на другом испытуемом. Не все же мне, как ты понимаешь, быть подопытным кроликом.
– Мпфммм... Как я понял, молить о пощаде бесполезно, – сделал он закономерный вывод из моей выстраданной тирады. – Что ж, надеюсь, твоего женского милосердия хватит хотя бы на то, чтобы не запороть меня до смерти, учитывая тот факт, что я уже сто раз раскаялся и попросил прощения.
– До смерти? Крапивой?! Не думаю. Разве до полусмерти, что было бы справедливо.
– Ох, может тогда не тянуть с этим, Саксоночка. Что-то, право, поджилки уже совсем трясутся.
– Ну что ж... как скажешь, дорогой. Итак, уважаемые дамы и господа, данному обвиняемому «за прелюбодеяние и… грех малакия, – язвительно процитировала я пункт 48 «Уложения о наказаниях», который перед этим самозабвенно зачитывал нам на собрании Хирам, – полагается основательная порка крапивой по обнаженным ягодицам до… хороших волдырей». Да. («Иисус!» – он посмотрел на меня трагически, неуютно заерзав) Без права на помилование, прости. Так что, ничего здесь не попишешь, мосье изменщик, подложи подушку под попу и терпи, пока я не решу, что с тебя хватит.
Я видела, как он тихонько тцыкнул зубом в ответ на мою жаркую обвинительную речь, и вспыхнула от возмущения. Что это еще такое?! Ладно, получит у меня без жалости, паразит, чтобы не смел проявлять неуважение к достопочтимому суду! В этот самый момент я решила не церемониться особо и отхлестать его, как положено, чтобы у него не возникло больше ни малейшего желания бросать даже невинные взгляды в сторону чужих женщин.
– Прелюбодеяние и рукоблудие это смертный грех, мой милый, чтоб ты знал! И нечего тут цыкать! Потому что сейчас я всерьез намерена спасти твою бессмертную душу от гиены огненной, – заявила я, решительно поднимая карающую руку с крапивой над его удобно расположившимся на возвышении местом воспитания.
Когда, минут через десять я с ним закончила, его блудливая задница была отметелена на славу и превратилась в самое пунцовое, вздувшееся и, надеюсь, пылающее, место на всем его влажном от пота теле, вдобавок покрытое хорошими волдырями. Хмм.. Да-а… Жгучая горная крапива шутить не любит… эффект запомнится надолго, надеюсь.
Еще несколько минут он пролежал, отчаянно вжавшись лицом в подушку, пока его сведенные палящей резью мышцы медленно расслаблялись. Наконец, он перевел дыхание и осторожно поднял голову, с опаской наблюдая за тем, как я убираю разбросанную по всей комнате измочаленную зелень и вышвыриваю за окно.
– Можно тебя попросить, Саксоночка, проделать то же самое с твоей дьявольской припаркой прямо в моей заднице, иначе я просто с ума сойду…
– Ты хочешь, чтобы я убрала ее? – нежно пропела я.
– Да, любимая, если можно... – его брови дрогнули в умоляющем порыве.
– Ну, вообще-то, – я присела рядом на постель и ласково провела рукой по его бедру, как добрый доктор, заправски утешающий больного, перед жестокой операцией, – в мои планы пока это не входило… хотя бы до утра – по всем показаниям, пойми, это отличное профилактическое средство от геморроя. А уж если выбирать между геморроем и крапивой, поверь, первое куда мучительнее.
– Что?! – он широко открыл глаза. – До утра?! Нет-нет-нет... погоди!.. Что-то не припомню, чтобы я страдал от этой чертовой заразы! Что ж... – пробормотал он как-бы про себя, – если, конечно, не считать геморроем тот бедлам, который мне приходится иногда расхлебывать, благодаря некоторым, не в меру активным личностям в нашей округе...
– Надеюсь, себя ты тоже имеешь в виду?
– А, ты думаешь, стоит? – он недоверчиво хмыкнул.
– Думаю, немного самокритичности не помешало бы. Для этого я и прописала тебе эту зажигательную процедуру.
Увидев, как его глаза в просительном ужасе расширились еще больше, я рассмеялась.
– Но если ты, как говоришь, все осознал, мой дорогой, и настаиваешь… – он сглотнул, но ничего не сказал, усиленно комкая подушку под своим подбородком, – то я могу досрочно ее отменить, по показаниям.
– Конечно, осознал, КАК тут можно не осознать?! Я уже готов признаться во всех смертных грехах и поклясться в чем угодно и... на чем угодно. И буду вам очень признателен, доктор, если вы, наконец-то, примете во внимание мое чистосердечное раскаяние, – пробормотал он, слегка ерничая. – Иначе мой мозг расплавиться вместе с задницей. Не знаю, как там насчет геморроя, – он с кряхтением потер рукой свое ярко малиновое, заплывшее светлыми волдырями седалище и трагически сморщился, – но она чувствует себя так, будто варится в бурлящем кипятке и, главное, прекращать, похоже, не собирается... – жалостливо добавил он.
Я аккуратно извлекла листья, нежно смахивая рукавицей остатки.
– Так лучше?
Он прислушался к своим ощущениям и поморщился.
– Особых улучшений на данный момент что-то не наблюдается, но, наверное, через какое-то время можно надеяться, этот пожар в моем заду стихнет.
– Непременно. Хотя, быть может, придется пережить пару неприятных минут...
Он недоверчиво покосился на меня.
– Вернее... часов. Может быть и дней... не знаю.
Джейми вздохнул с такой страдальческой миной, что мне, признаюсь, даже стало жаль его на секунду.
– Да... скажу тебе, Саксоночка, в этом нет ничего приятного... Бедные парни, они еще и розгами сверх того получили. Наверное, мы с Роджем все же слегка погорячились... По-моему, – он поиграл мышцами ягодиц и скривился, – этой вразумляющей процедуры было бы достаточно. Печет, как в аду, действительно.
– Ничего, не переживай, крапива очень полезное растение. Во всех отношениях. Будь покоен: и здоровье улучшает, и мозги прочищает...
– Да уж! Должен признать, до самой чертовой глубины!
– Особенно у тех распутных мерзавцев, кто заглядывается на чужих жен – или, хмм... девиц – и, кроме всего прочего, кто подвержен греху рукоблудия. Сии дурные помыслы, говорят, как рукой снимает. Думаю вам с парнями это прямо в точку.
Джейми посмотрел на меня крайне сокрушенно и вздохнул, пытаясь найти себе прохладное место на простынях своей пылающей кожей.
– Трудно с этим спорить, Саксоночка. Сейчас, пожалуй, я дал бы себе зарок на всю оставшуюся жизнь. Но ты ведь, конечно, не думаешь, что я действительно мог возжелать чужую жену? – он подозрительно быстро опять зарылся носом в подушку, пытаясь скрыть пунцовую краску, мигом затопившую его лицо и шею, вплоть до загоревшихся кончиков ушей.
– Вот как? И как же тогда называется твой порыв? «Невинное смирение плоти»?
– Ну-у... Наверное, ты права, это было не совсем невинно... согласен...
Я недоверчиво подняла брови.
– Хорошо, это было совсем не невинно, да. Но, Христос, девочка, ты же не полагаешь всерьез, что я могу променять тебя на это похотливое стервозное существо? Можешь не волноваться – ты, если честно, в этом можешь дать ей бо-о-ольшýю фору, Саксоночка моя, и я все равно поставил бы на тебя…
– ЧТО-О-О?!
Крепкая затрещина заставила его прикусить свой не в меру разболтавшийся язык. Он охнул, возмущенно потирая пострадавший затылок. Потом внезапно протянул руку и, не успела я опомниться, плавно скользнул вверх по моей ноге, задирая рубашку. Завладев моим коленом, он, мягко поглаживая его горячей шершавой рукой, подполз чуть ближе, как бы невзначай обхватив мои бедра.
– Та-а-ак! – я довольно сурово сжала его запястье и решительно убрала нахальную конечность. – Если сейчас кто-то не прекратит свои порочные забавы, тоже отправится резать розги для своей наглой задницы! Причем в крайне голом виде. А заодно и узнает, каково это получить сверху хворостиной по отжаленным местам. Чисто в знак солидарности со своим бестолковым отпрыском.
Тут, положа руку на сердце, я могла сказать, что, действительно, разозлилась, поскольку мне все труднее было устоять против его настырных посягательств. Вожделение предательской плоти грозило захватить и меня, с этим так трудно было бороться – тут я Джейми вполне понимала.
Он быстренько отдернул руку и, сокрушенно вздохнув, пожал плечами, потом с некоторым сарказмом посмотрел на меня.
– Что-то звучит не слишком вдохновляюще. Но, все-таки, попытаться стоило, ты не находишь?.. Хотя, боюсь, еще одного курса твоих лечебных процедур – это ведь так можно назвать? – больше не выдержу... да.
– Ну, исходя из всего вышесказанного, не столько сугубо лечебных... Но хотя, можно сказать, что и так, если рассматривать значение этого слова в более широком смысле. Мозги ведь тоже иногда нуждаются в лечении – мои губы строго сжались, – или в элементарном вправлении, особенно, если они съехали, либо их переклинило. И с большим успехом, как ты знаешь, они просветляются через одно, – я многозначительно похлопала его по бедру, – совсем даже противоположное место.
– О, благодарю покорно, Саксоночка, ты права, как всегда. После твоего виртуозного врачевания все так быстро излечивается, – он, закусив губу, поерзал, видимо, пытаясь хоть немного снизить нескончаемое жжение, – и болеть что-то больше совсем не хочется. Так что, да. Могу смело подтвердить достоверность моего ги… потеза. Как чертов подопытный кролик. (Хотя понятия не имею, что сие обозначает)
– Ну, это же хорошо, ты так не думаешь? Значит я очень искусный доктор.
Он рассмеялся от души, интенсивно поглаживая горящие места, хотя заметно, что без особого результата.
– Конечно, тут с тобой не поспоришь… Слишком, слишком талантливый. Да. Напиши на своем кабинете вывеску: «Новый метод лечения больных – жестокие пытки и изощренные зверства. Очень действенно! Прием ежедневно». И не забудь брать плату за это. От желающих отбою не будет.
Я тоже похихикала и слегка хлопнула его по губам перчатками.
– И буду все эти средства испытывать на тебе, мой милый подопытный кролик, особенно, если не замолчишь прямо сейчас…
Он вдруг посерьезнел, и я увидела в его взгляде напряжение и растерянность.
– Пора спать, Саксоночка.
И замолчал, будто что-то собирался сказать, но не решался.
– Да. Пора. Давай ложиться, Джейми.
Наконец, губы его невольно дернулись, и он продолжил все же.
– Мне лечь с тобой или… – он, сглотнув, так скорбно посмотрел на меня, что мое сердце не выдержало, хотя я всерьез рассматривала этот вариант. Просто я не представляла, Иисус, как мне коснуться его по-прежнему после всего, что случилось в конюшне.
– У тебя есть альтернатива?.. – холодно процедила я, прищурившись.
Он на секунду прикрыл глаза, и я почувствовала, что разговор приобретает ту заключительную стадию серьезности, после которой все решится. Так или иначе.
– Альтернатива всегда есть, Саксоночка. Но, если честно, не хотелось бы спать на коврике, возле твоего порога. Наверное, пойду тогда, лягу в своем кабинете.
Он приподнялся и потянулся к стулу за рубашкой, подчеркнуто вопрошающе поглядывая на меня.
Моя пыхтящая гордость несколько секунд боролась с моим страхом надолго потерять нашу близость и, как это ни странно, утешение в его лице.
– Ладно, лежи уже. Только не смей до меня дотрагиваться со своими этими штучками! Предупреждаю! – я предостерегающе ткнула в него пальцем, заметив, как просиял его взгляд.
– Нет, нет, конечно, – он поднял вверх ладони, энергично мотая головой, с ангельским целомудрием во взгляде.
– Вот и имей в виду! – мой палец опять грозно направился в его сторону.
Он тихонько, будто маленького котенка, взял мою кисть с оттопыренным пальцем, мягко расправил ее и, поглаживая, сжал мои пальцы в своих теплых загрубевших ладонях. Потом по одному перецеловал каждый, искоса посматривая на меня хитрым глазом и приговаривая что-то вроде: – Конечно, родная... как скажешь... я всегда... да чтобы я... да я ни-ни...
И как-то незаметно переместился на саму ладонь, оставляя на ее чувствительной поверхности свое горячее дыхание. Я очнулась, когда его губы стали продвигаться к запястью. Черт!
Резко выдернув руку из объятий коварного искусителя, я шлепнула его по припухшей щеке.
– Ха! По-моему, кто-то сейчас ляжет на коврике!
– Все-все, я уже сплю, Саксоночка, – безропотно проговорил искуситель, с наслаждением зарываясь под одеяло и как следует зажмуривая праведные глазки. – Не могла бы ты погасить свет, милая, – пробормотал он сонным голосом, нарочито громко зевая.
Я задула отекшие свечи, забралась под одеяло со своей стороны, расположившись с краю кровати, как можно подальше от него, и, на удивление, утомленная переживаниями, довольно быстро заснула, решительно повернувшись к притихшему грешнику спиной.

Я ПРИШЛА В СЕБЯ ПОСРЕДИ ночи от какого-то неуловимого ощущения беспокойства... В комнате было достаточно светло – взошла луна, и теперь яркий свет лился нам прямо в окно, придавая всем предметам в комнате вид таинственной нереальной четкости и насыщая их магическим, неземным свечением.
Я полежала чуть-чуть, ощущая. Что-то не так… Рядом со мной не было обычного покоя, расслабленности и тихого уютного храпа. А были приглушенные скрипы матраца под тяжелым телом и маята… Джейми ерзал, кряхтел, грустно вздыхал и тихонько поругивался. В общем, как говорится, не находил себе места.
– Что? – я приподняла голову, спросонья совсем забыв о вечерних событиях, просто, с щемящим сердцем, чувствуя его тягостный дискомфорт.
– Ничего, все в порядке, спи... – прошептал он как-то сдавлено, и я поняла – нет никакого «все в порядке».
– Что? Болит? – воспоминания нахлынули резкой безудержной волной, от которой сон как рукой сняло.
– Не слишком-то приятно, да. Печет всё, будто меня черти жарят... Ох... Хоть на стены лезь!
Он немного помолчал, потом смущенно проговорил:
– У тебя там где-то была мазь, кажется... Не будешь ли ты столь милосердной, Саксоночка, чтобы все же полечить своего бедного, раскаявшегося мужа?
Я видела, как в свете луны поблескивает его измученный взгляд, и вздохнула. Чтобы такой упертый человек, как Джейми, попросил о помощи, значит, ему действительно было невмоготу.
– Ну, что ж с тобой делать, Джейми Фрейзер, готовь свою заблудшую задницу к припаркам, я пока схожу в хирургическую, принесу подходящую мазь и настойку алое.
– О, благодарю! – он заметно расслабился, радостно поворачиваясь на живот. – Только учти, мази надо о-о-очень много, поскольку не только задница пострадала. И, глядя на меня многозначительно, он запустил ладонь между ног, с несчастной гримасой и шумным выдохом, похожим на стон, остервенело потер в паху.
– Что ж, у меня как раз есть то, что нужно. А, вообще, знаешь, давай-ка ты вставай, одевайся, кажется, я знаю, как помочь твоей... хмм... беде. Думаю, прохладные водные процедуры здесь не помешают.

Опубликовано: 18.10.2017

Автор: Amanda Roy

ЗАЖГИ ЗВЕЗДУ!

Зажги звезду (уже зажгли 10 человек)
Загрузка...

 

« предыдущаяследующая »


На плюшки музам и на хостинг сайту:
(указывайте свой емайл!)


Яндекс.Деньгами
Банковской картой

Не будь жабой! Покорми музу автора комментарием!

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Чтобы вставить цитату с этой страницы,
выделите её и нажмите на эту строку.

*

Запись прокомментировали 3 человека:

  1. Мне нравится, когда автор говорит от имени Джейми! Замечательный его анализ Клэр- » маленькое личное солнце»! И осознание того, что он не может рискует потерять его! И это всегда вопрос перспективы- насколько глубоки и болезненны «царапины», которые мы делаем, и которые мы получаем… Спасибо за этюд с крапивой, это убийственный! :))))

    Оцени комментарий: Thumb up 0

  2. Спасибо за интереснейшую главу!!! Вот это я называю фитотерапия на совесть!!! Прекрасно описан весь процесс наказания! И главное — это понравилось и наказуемой стороне и наказующая длань сбила свой гнев и обиду!!! Вот это и есть мир в семье! Главное в отношениях — это сами отношения! А то, что творится за закрытыми дверьми — это дело самих творящих… И не важен возраст! Все для пользы… И плечо болеть будет меньше… И ноги ходить будут лучше… И другие организмы будут работать…

    Оцени комментарий: Thumb up +1

    • Да, я про то и хотела сказать, что если двое принимают отношения, то это их личное дело. И счастливы те пары, которые так совпадают в своих желаниях.
      Спасибо Вам, что так виртуозно «читаете между строк»..)))

      Оцени комментарий: Thumb up 0